Я забрался на хоры и широкоугольником «Руссар» снял кадр, который, на счастье, сохранился. Этим изображением я и хотел открыть посвященную Илии II фотовыставку в Грузинской патриархии. Первоначально мы с Георгием Харабадзе (сыном Гоги) полагали организовать ее к торжественному вечеру в честь высокочтимого именинника в Тбилисском оперном театре. Но оказалось, что Патриарх чувствовал себя не очень хорошо, чтобы участвовать в шумном празднике. К тому же мы узнали, что в начале января ему исполнилось «только» восемьдесят четыре. Но повод для выставки был: сорок лет Илия II возглавлял Грузинскую православную церковь.
Фотографии значительного размера были отпечатаны Георгием Харабадзе – младшим, работающим в компании «Шелковый путь», она взяла на себя расходы по выставке.
И мы решили сделать выставку прямо в Патриархии и подарить ее одному человеку, ради которого, собственно, мы затеяли это предприятие. Получалось, что это и есть тот самый самодельный подарок, в котором живут чувства дарителей.
Двадцать два мольберта расположили незамкнутой подковой и стали расставлять портреты.
Патриарх наблюдал за нашими действиями и, хотя наступило время дневного отдыха, остался досматривать монтаж экспозиции. Или не так: он остался, чтобы в памяти своей вернуться назад, в Алаверди, и повторить сорокалетний свой путь (потому что снимал я его много), и узнать на фотографиях себя.
«А это девятое апреля? Вы меня сфотографировали?»
На счастье, и этот кадр уцелел. Вот он! Поздний вечер. Люди на проспекте Руставели со свечами. Много людей. Молодых, пожилых, разных. Идет митинг.
И вдруг к микрофону подходит Илия II. Он напряжен и озабочен. В затихшее пространство он неторопливо и четко говорит о том, что ему стало известно о готовящемся жестоком разгоне митинга. Патриарх предлагает всем укрыться от агрессии за забором храма Кашвети, расположенного рядом.
Демонстранты читают молитву «Отче наш» и решают остаться на месте перед Домом правительства.
«Тогда я остаюсь с вами», – говорит Патриарх. И остается.
Эта карточка оказалась где-то в середине экспозиции.
С одной стороны «подковы» – первая служба в Алаверди, с другой – пасхальная служба в Троицком соборе, построенном с учетом архитектурных пристрастий (грамотных, заметим) Патриарха. Два собора и двадцать портретов.
Поставили мы фотографии друг с другом впритык, чтобы пестрое и многоцветное убранство зала не отвлекало от черно-белых снимков.
Он с трудом поднялся из кресла и, опираясь на руку служки, медленно, с остановками пошел вдоль плоских свидетельств его трех-, а может, и четырехмерной жизни.
Приблизившись к моим и его друзьям, к двум Георгиям, знаменитым актерам – Харабадзе и Кавтарадзе, – он, не глядя на меня, поднял к ним голову и сказал: «Он живет вне времени».
Не уверен, что это комплимент, но, может, так ему показалось. На самом деле фотографии живут во все времена свидетелями (или обвинителями) времени… Но, возможно, в словах старца был иной смысл. Жить вне времени могло означать, что в своем времени не хватает места.
Но это чересчур лестно.
Грузинам повезло. Илия оказался чистым человеком с высоким нравственным уровнем, при этом сохранившим человеческое обаяние, юмор и непреклонную нежность. (Сочетание слов в его случае совершенно естественное.) Он – масштабная личность, и даже в своем значительном возрасте и частом нездоровье остается серьезной и вполне толерантной опорой в формирующемся самосознании свободной Грузии. Это высокий интеллигент, способный при всей сложности и предопределенности роли на оригинальные, нетривиальные ходы. Вот пример. Каждый третий ребенок в грузинской семье может рассчитывать на то, что его крестным отцом будет Патриарх-Католикос Илия II. Рожайте грузин, ребята, и войдете в духовное родство с Патриархом.
Был сочельник.
«Приходите в десять тридцать. Откроем выставку, и пойдете на Рождественскую службу».
Мы приехали чуть раньше и бродили по залу, выравнивая мольберты, когда подошел довольно молодой батюшка и сказал:
– Его Святейшество приглашает вас к себе.
Я пошел. Гоги на правах друга Патриарха присоединился ко мне.
– Простите, батоно Гоги, но он пригласил его одного, – сказал поп, и Харабадзе остался в зале.
Я вошел в опочивальню. Илия II сидел в белых шелковых одеждах: свободных штанах, рубашке и жилетке.
Сопровождавший меня священник постоял в дверях до того момента, пока Илия не поднял на него глаза.
Я подошел, и мы обнялись.
– Спасибо, – сказал он, видимо, за выставку. Потом помолчал и тихо, как он теперь говорит, произнес: – Я хочу подарить вам пальто.
Я растерялся, хотя знал, что он человек с юмором.
– Какое пальто?
– Красивое. Оно висит за вашей спиной.
Я оглянулся. На плечиках, на кронштейне, прикрепленном к стене, висели невероятного шика и красоты пальто с бирками и тонкий шерстяной шарф. Это был двубортный черный «роллс-ройс» с лацканами, отделанными нежнейшей черной мерлушкой.
– Наденьте!
Пальто сидело как влитое. На красивых бирках была надпись: Armani.
Патриарх посмотрел на меня в пальто и сказал, что это хорошо.