Я улыбаюсь. Конечно, отвратителен. Я делаю все, чтобы таким быть. Чтобы она меня ненавидела, чтобы у нее не было ни единого шанса забыть, с кем имеет дело.
Но в груди что-то дрожит. Пульс сбивается, когда она бросает на меня этот взгляд — острый, яростный, сильный.
— Серьезно, Снежок? — голос звучит спокойно, с ленцой. Я поднимаюсь, скрещиваю руки на груди. — Ты так говоришь, будто пришла не для того, чтобы переспать со мной.
Губы у нее дрожат. Плечи напряжены. Она держится, но я вижу: ее трясет изнутри. Я знаю это состояние. Знаю, каково это — быть на грани и не сорваться. И от этого хочется врезать по стене, чтобы не сорваться самому.
— Ты хуже, чем я думала. Хуже, чем можно представить!
Я улыбаюсь шире. Жгу ее каждое слово. Специально. Наслаждаюсь этим? Да. Потому что не могу позволить себе жалость. Потому что иначе — все развалится.
— А ты чего ожидала? Что я просто так сорвусь спасать твоего отца? Что меня тронет твоя жалостливая мордашка?
Она подходит ближе. Слишком близко. Смотрит прямо в меня. В глаза. Без страха. И я вижу в них огонь. Не слезы — именно ярость. И я чертовски уважаю ее за это. Потому что в ней — жизнь.
— Я думала, что в тебе есть хоть капля совести. Но ты просто трус!
Удар точный. Я вздрагиваю. На секунду. На долю. Но этого достаточно, чтобы внутри щелкнуло. Потому что это не ложь. Потому что она права.
— Осторожнее, Снежок, — мой голос становится ниже. — Ты не в том положении, чтобы бросаться словами, за которые придется ответить.
— А ты не в том, чтобы смотреть на меня сверху вниз, — парирует она. — Ты просто боишься сделать что-то правильное. Что-то хорошее. Мудаком быть куда приятнее, да?
Я качаю головой. Все это становится слишком острым. Как лезвие. Но отвести взгляд невозможно.
— Я не боюсь ничего. А ты?
Она не отступает. Даже когда между нами почти не осталось воздуха. Стоит, будто из стали сделана. И я знаю, она не блефует. Чувствую на каком-то ментальном уровне.
— Если бы боялась, не пришла бы к тебе.
Я смотрю на нее долго. Губы сжаты. Щеки пылают. Глаза — как буря. Я знаю, что должен сделать. Сам запустил этот ад. Но не думал, что дойдет до этого.
— Назад дороги не будет, Снежок.
— Я не из тех, кто отступает.
Слова как пощечина. Потому что в них — правда. Потому что я бы хотел быть как она. Но я не такой. Я гнилее, грязнее, темнее.
Я наклоняюсь. Шумно втягивая запах ее страха и волнения. Крышу сносит молниеносно. Срываюсь и жадно целую приоткрытые губы.
Грубо, резко, яростно. Как будто хочу вырвать ее у всего мира, запомнить вкус ее губ навсегда. Она не отвечает. Но и не отталкивает. Это похоже на игру или на какой-то странный спектакль.
И я понимаю, что сейчас могу все. Могу сломать. Могу опустить. Могу трахнуть, как животное. Она не остановит. Не сейчас. Отдала мне полную власть над собой. Как я и хотел.
Но я не могу… Сука! Не хочу!
Я целую ее губы, будто пью воздух. Как утопающий. И внутри горит. Жжет. Черт, когда я успел так вляпаться? Почему не заметил? Нахрена это все?
Я хочу ее. Всей душой, кожей, телом. Но не так. Не как подонок. Любить ее хочу, по-настоящему. Но… не в этой жизни. Надо быть реалистом. Она не для меня.
Я отстраняюсь. Глубоко вдыхаю. Сердце долбит по ребрам, а в голове вой.
— Уходи, — выдыхаю, сжав зубы и зажмуриваюсь, не веря, что на самом деле это говорю.
— Что?.. Почему? — ее голос звучит растерянно и каждой интонацией бьет мне в грудь.
— Вон пошла, я сказал! — рявкаю, громче, чем хотел.
Мэри вздрагивает. Ее губы припухли от поцелуя, на глазах наворачиваются слезы. И все это — я.
— Сволочь, — шепчет она, и голос ее надламывается.
Я не отвечаю. Не могу. Только стою и смотрю, как она разворачивается и выбегает. Дверь хлопает.
Я падаю на кровать. Лицом в подушку.
Ору, что есть силы и бью кулаками в ортопедический матрас.
Больно. Выжигает изнутри. Как будто сам себя расчленил. Как будто лишился чего-то, что даже не успел понять.
И впервые за долгое время…
Мне по-настоящему страшно.
Мэри
Я не сплю. Просто лежу, уставившись в потолок, и чувствую, как дрожь не уходит ни на секунду. Ночь бесконечная, вязкая, как смола. Внутри все выжжено, в груди пусто.
Губы до сих пор горят.
Меня никто никогда не целовал. Тем более, как он.
Кай даже не поцеловал — он вырвал этот поцелуй, как варвар, как будто ему не по праву, но по силе позволено. Не спрашивал. Просто взял.
И самое страшное — мне понравилось.
Понравилось, как в его грубости скрывалась нежность. Как в силе ощущалась дрожь. Как я не смогла оторваться, даже когда все внутренности кричали: «Беги».
Он меня целовал.
Он меня выгнал.
Он мог… но не сделал ничего. И это, наверное, самое страшное. Потому что я не понимаю — зачем остановился? Почему?
И за что мне вдруг так стыдно, будто это я все испортила. Может и правда все дело во мне?
На рассвете кое-как удается заснуть. Но ненадолго. Мать врывается в комнату, как буря, с чашкой кофе в руке и раздражением в голосе.
— Ты говорила с ним? — летит в меня вместо «доброе утро».
