— Дорогой мой, — спускаясь по лестнице, завела с ним хозяйка беседу, — выхода не было. Доктор уехал, с Анькой и Линой тебя нельзя оставить. Они тебя любят, но совсем не знают твоего языка, к тому же там старый Пресли держит оборону, там его дом… Я задумала важное. Не сделаю сейчас — не сделаю никогда. Так что потерпи. Вернусь с вкусняшками, и мы обязательно как следует прогуляемся.
Пес тщательно обнюхивал лестничный ковролин.
Опасность была близка, а его хозяйка стала слишком ветренной.
«И как она могла работать следователем? Теперь она даже почти не помнит свои сны, а жаль… Если бы двуногие могли правильно их толковать и обсуждать, как свои бесконечные сериалы, они были бы во сто крат мудрее и избежали бы многих неприятностей. А время — не круглое. Оно — спиральное. Точнее, его нет. Время — это лабиринт».
В архиве случилась неприятная неожиданность: оказывается, при первичном визите сначала требовалось написать заявление в отдельной комнатке на проходной на поиск личного дела офицера. Больше никакой информации в этот день получить было нельзя.
«Звоните после обеда. Найдем ваше дело — сообщим по телефону».
На обратном пути невыспавшаяся Самоварова задремала в автобусе.
***Начало мая часто встречает холодами.
О том, какой за окном месяц, она догадалась по схватившимся соцветьям на ветках не успевшей распуститься сирени за окном и по резко ставшей плаксивой погоде.
Старенькие костюмные брюки особенного заключенного были хоть и мятыми, но чистыми, а замызганная телогрейка расстегнута — за минувшие солнечные дни апреля кабинет успел пропитаться теплом.
— Когда-то очень давно я встретила недалеко от дома, где выросла, пожилую пьющую женщину, — поймав себя на мысли, что теперь уже сама жаждет беседы с этим странным, кем бы он ни был, человеком, без предисловий начала Варвара Сергеевна. — В детстве любая мелочь кажется значимой, в детстве мы еще умеем жить в «сейчас».
Заключенный глядел на нее зачарованно и, вбирая в себя все сказанное ею, бессовестно, будто сидел напротив за столиком в ресторане, улыбался:
— Согласен.
Он также был лишен других собеседников.
— Она жила в нашем дворе. Мы шли навстречу друг другу, в дневной час дорога была пуста… Я заметила ее издалека. Даже не помню сам момент остановки и не уверена, что эта остановка была. Возможно, она сказала мне эту фразу по ходу движения, в секундной точке нашей встречи. Но в память мою врезалось, как мы стоим друг напротив друга на дороге одни.
— И что же она сказала? — пытливо спросил заключенный.
— Что нужно сделать для того, чтобы железный человек рассыпался? — тихо, но тщательно выговаривая каждое слово, ответила Самоварова[4].
— И все?
— И все…
— Я вам могу ответить на этот вопрос: не замечать его.
— И кто же это вас, позвольте спросить, не замечал? — уже совсем вяло, скорее по привычке, злилась Варвара Сергеевна. — А может, вы сами так жили, чтобы вас не замечали? От кого вы прятались? От насолившей вам чем-то мамы и преданной ей сестры? Или от собственной жены? Кстати, у вас есть своя семья?
— Жил я как раз ярко, напоказ, а вы не замечали и не замечали. И семья когда-то была. Моя бывшая жена сама меня выбрала.
