Порыжевшие московские бульвары пели старые романсы новым людям, оказавшимся в центре страны, где прошлое оживало на глазах и, мешаясь с зыбким будущим, трансформировалось в забытые прежние формы.
Засевшую в печенках рекламу бесчисленных банков и сотовых операторов (боже, какое счастье!) на городских щитах сменили портреты героев СВО. Каждое имя хотелось запомнить. Каждому — объясниться в любви.
Дор
Из глубины питейных заведений доносились как старые песни военных лет, так и попса эпохи развала Союза: «Ласковый май» и «Мираж». Люди подсознательно стремились к знакомому, упорядочившему образовавшийся хаос знаменателю, символику которого брали в коллективном прошлом, где, как и в душе любого отдельно взятого человека, часто соседствовали взаимоисключающие понятия.
Стараясь на ходу подстроиться под ускользающее дыхание столицы, Варвара Сергеевна периодически останавливалась, чтобы проверить сообщения от близких, а заодно заглянуть в телеграм. Пес с обреченным видом садился у ее левой ноги.
В последнее время выходы в сеть стали превращаться в невроз — прежде используя соцсети только для работы, теперь она и часа не могла прожить без новостей. Сводки из зоны боевых действий перещелкивались на каналы, связанные с культурой.
С юности любившая читать (правда, в силу постоянной занятости на службе ей не так уж часто доводилось предаваться чтению), Самоварова подписалась в телеге на несколько освещающих русскую культуру каналов. А там, в противовес варварам, безбожно сносившим памятники великим русским, неумолимо воскресали стихи и проза прошедших лет.
Каждое второе стихотворение было о войне, а каждый третий поэт на ней побывал. Стихи о войне чередовались со стихами о любви: пронзительными навылет, воспевавшими неизбежность земной и существование высшей любви.
Время показных эмоций и пластмассовых, живущих только для себя людей, закончилось: природа жизни, сама ее суть, неумолимо одолевала все искусственное и наносное.
Казалось, те, кто имел талант одинаково крепко держать и штык, и перо, творили вчера, столь созвучно дню сегодняшнему звучали их строки.
Новая же поэзия новой войны выворачивала нутро до слез, ведь переживать подобное: яростное, горестное, лихое и грустное приходилось не в старых, крепко сделанных правильных фильмах, а в «здесь и сейчас».
Через муки, кровь и пот рождалось новое сознание, несущее в себе вечные истины, — и Самоварова, вместе со всеобщей болью и гордостью, ощущала свою к этому сопричастность.
Она отметила пару стихотворений, которые ей тут же захотелось выучить наизусть. Одно написала молоденькая девушка, потерявшая близких еще до спецоперации, другое — известный актер, недавно отправившийся на передовую. «А вы говорите, потерянное поколение. Эх вы, эх мы…»
В глубине двора, встретившегося на пути — снова за аркой, — виднелась прекрасная ажурная лавочка.
Решив передохнуть, Варвара Сергеевна направилась к ней.
= Боже мой, — усевшись, начала бубнить она, обращаясь к замершему у ее ног и напряженно оглядывавшему двор Лаврентию. — Что-то со мной, друг, происходит… Я будто снова в самом сердце своей жизни, в самом дееспособном, полном энергии возрасте. Но ты же знаешь, я уже бабка… Тело, такое изношенное еще вчера, уже будто не мое, и то, что в него заточено, все рвется куда-то, рвется, не пойму… Столько сил, а девать некуда! Поделиться бы с кем.
Лаврентий был рад долгой прогулке и болтовне хозяйки. Убедившись, что двор для посиделок безопасен, пес успокоился и лег у хозяйкиных ног.
Не знавший дрессировки четвероногий хитрец, как только его взяли в дом, демонстрировал необычайный интеллект и по умолчанию выполнял команды, на обучение которым своих питомцев другие собачники тратили кучу нервов, а особо занятые — денег.
«Зайка», внезапный каприз доктора, был в не счет, пес исполнял «зайку» только по собственному желанию.
Случалось, что Лаврентий упрямился до безобразия.
Например, когда заходился лаем на неприятного (по его мнению) человека, хозяйке приходилось краснеть и изо всех сил удерживать поводок. А в какие-то дни он наотрез отказывался выходить на прогулку и стоически терпел до следующей.
Самоварова расценивала это как предупреждение, что и ей не следует выходить из дома в этот час, правда, тайные собачьи знаки она держала в секрете даже от доктора.
Общаясь с любимцем не в суете, она чувствовала, что делает шаг в другое измерение, в котором пес становился не просто равным, но понимающим в мироздании существенно больше любого занятого пустячными проблемами человека. И тогда она с ним подолгу разговаривала, уверенная, что он ее понимает, — буквально обо всем, что приходило в голову.
