— Что происходит, друг мой? — едва слышно продолжала Варвара Сергеевна. — Все с ног на голову перевернулось. Ждешь теперь ночи не для того, чтобы выспаться, а чтобы забыться на несколько часов. Во снах и то больше логики, чем в реальности. Семьи разделяет непримиримая вражда, один брат воюет против другого — и это не в придуманном сериале! Детки малые гибнут, пока великовозрастные неврастеники меняют на границе машины на велосипеды… Писатели, актеры и преподаватели уходят добровольцами… А некогда любимые певцы как с ума сошли, дурману им, что ли, кто-то напустил… Как же я любила слушать эту бунтарку, особенно ее первые альбомы, они просто взрывали мозг! Я даже с ромашками начала здороваться. А теперь что выходит? «Парижских улиц вековая пыль»? Она умело цепляла на крючок нашу русскую ментальность, а там, на чужбине — кто и что в этом по-настоящему поймет? А этот патлатый? Сколько всего созвучного русской душе лилось с его уст… Сегодня он плюет в свою мать… Как же так?! Паяцы — одно слово. Но ведь тяжело признать, что те, кто еще вчера делал своим талантом зарубки в твоей душе — а мало что скрепляет души больше, чем музыка! — те, чьи песни окрашивали странички твоей жизни, предательски бегут с набирающего ход корабля, бесстрашно прорезывающего громадные волны истории…
Лаврентий шевельнул ушами — «согласен».
Самоварова и не заметила, как выкурила две папиросы подряд.
Пес несколько раз крутанулся на месте за своим всегда торчащим крендельком хвостом, снова сел и нетерпеливо тронул хозяйку лапой — «Выговорилась? Пора уже и честь знать».
Бросив в урну очередной окурок, Самоварова, потирая поясницу, встала, и друзья двинулись дальше.
Они бродили по старой части города, с кружевными оградами, вековыми золотыми куполами и выстоявшими несмотря ни на что каменными стенами старинных особняков (после вчерашней экскурсии с Геннадием Леонидовичем некоторые представились ей уже в ином свете) и находились до нытья в ногах. Тем не менее по дороге к отелю Варвара Сергеевна не удержалась, зашла в два магазина — парфюмерный и книжный.
В «Новую зарю» с собакой не пустили. Стоя в дверях, Варвара Сергеевна объяснила любезной юной особе, что ей очень нужен «Ландыш серебристый». Уговорив милашку пойти «приезжей клуше» навстречу, протянула пятерку. Минут через пять консультант вернулась с пакетом и сдачей.
— Вот. Пользуйтесь на здоровье. И хорошего вам вечера! Вы, кстати, не актриса? Мне кажется, я видела вас на экране.
— Почти, — хмыкнула довольная нежданным комплиментом Самоварова. — Почти актриса.
Лаврентий приветственно гавкнул, чтобы подтвердить сказанное.
В небольшом книжном удалось уговорить охранника покараулить собаку при входе — охранник оказался профессиональным кинологом и с ходу нашел с псом контакт.
— Я пулей! — вложив в широкую натруженную ладонь поводок, Самоварова ринулась к стеллажам.
Быстро рассмотрев выставленные в приоритете на полках новинки — и отметив, что среди них по-прежнему преобладают дурные иностранные ужастики, взяла томик стихов поэтов Серебряного века и увесистую биографию Михаила Шолохова. Это чтение она решила оставить до дома: монументальный труд, вызвавший так много откликов, надо читать бережно.
Когда вышли из магазина, с неба посыпалось мелкое серебро дождя.
Пришлось прибавить ходу.
— Ляжем пораньше, — вытирая в прихожей псу лапы, ворковала хозяйка. — Завтра опять спозаранку вставать. Перед сном почитаю тебе стихи.
«Ландыш», так странно звучащий в октябре, ударил в мозг забытым. Разве не для этого она его купила? Тогда, в девяносто третьем, на ней было «Диориссимо» — французская версия «Ландыша» от Диор.
Тогда в фаворе было все импортное, теперь учились ценить свое.
Тогда крушили, теперь собирали по крупицам.
Тогда были мальчики, теперь старики.
А новые мальчики нового времени, ненадолго выходя из окопов, писали посты о великой чести быть русским.
Из хранилища архива во двор подъехали на УАЗике двое хмурых мужчин и начали выгружать чемоданы. Громоздкие чемоданы, какие когда-то были в каждой советской семье и в основном годами пылились на антресолях — с двумя металлическими замками и всего одной ручкой. Эти чемоданы остались служить родине в качестве перевозчиков из прошлого в настоящее. В этих коричневых, бездушных только по определению предметах, было столько достоинства, что язык не поворачивался у кого-то спросить, почему их до сих пор не заменили на что-то более современное. В них и привезли запрошенные посетителями личные дела давно перешедших в иное измерение русских офицеров.
В читальный зал вышла служащая архива: высокая, худощавая, с пучком седых волос — и принялась выкрикивать фамилии тех, чьи личные дела только что прибыли из хранилища. Наконец прозвучало даже на слух казавшееся почти нереальным: «Самоваров Егор Константинович!»
Подскочив и осторожно взяв как сокровище пухлую папку, Самоварова расположилась за столом в глубине читального зала. Открыв папку, не поверила глазам.
