— Если бы не Егор Константинович, не было бы сейчас этого разговора. Он сделал, что сумел в той ситуации: прикрыл собой сына, чтобы сохранить его законный брак, чтобы ты и твоя мать не страдали от его ошибки.
Хотя… разве жизнь может быть ошибкой?
— Не могу поверить… Вы всегда это знали? Что у отца была еще одна дочь.
— Нет. Примерно за год до смерти Серега поделился со мной той историей.
Ты знаешь, что человек готовится к смерти примерно год? Я имею в виду не случайную или насильственную, а такую, которая естественным образом поджидает человека в конце пути.
— Я не слишком верю во всю эту метафизику, — неуверенно ответила Самоварова.
При ярком свете хрустальной трехярусной люстры было заметно, насколько дядя Валя сдал с тех пор, как они виделись в последний раз. Даже сидя в уютном кресле, он выглядел сильно сгорбленным, лицо его, с давно застывшими чертами, было в глубоких заломах морщин, скрюченные пальцы руки, схватившейся за дужку очков, заметно дрожали, и только наполненный эмоцией взгляд выдавал едва тлевшую в нем борьбу за жизнь.
Ее распирало нетерпение — и в этом нетерпении была доля гнева на отца. Подобного она даже не предполагала. Перед глазами возник его образ — почти всегда сдержанного, избегавшего конфликтов с матерью, мягко заступавшегося за Варю. Если уж мать его серьезно доводила — он, случалось, бушевал, но потом всегда давал «заднюю».
— Расскажите мне, прошу.
— Куда же деться? Не поверишь, несколько дней назад видел сон, а сны давно ко мне не ходят. Во сне видел Серегу. Мы сдавали квартальный отчет, он что-то там не доделал и сильно по этому поводу переживал. Так что, голубушка, я почти не удивился твоему сегодняшнему звонку.
— Мне он почти не снится.
— В шестьдесят седьмом он был в Москве в командировке. Оказался на чьем то дне рождения, там познакомился с молодой яркой женщиной. Он всегда был по этой части неискушенным…
— У них был роман? — брезгливо выдавила из себя это слово Варвара Сергеевна.
В последнее время оно, сочное хоть для подростка, хоть для старика, звеневшее загадочностью и манившее тайнами, отчего-то вызывало у нее только страх.
— Не знаю, что там было, да как… Я был хорошо знаком с твоей матерью, и Серега насчет внебрачных связей никогда не распространялся. Уверен, что больше ничего у него и не было. По возращении в Ленинград та женщина буквально атаковала его звонками. Поначалу на работу, а там и домашний через кого-то выяснила. Сергей все скрывал, хотя как-то между делом мне обмолвился, что совершил, будучи в командировке в столице, дикую глупость, о которой сильно жалеет. Через несколько месяцев та женщина явилась к вам домой. Она была уже с животом и настаивала, что ребенок от Сергея. К счастью, вы с матерью были тогда в санатории.
Варвара Сергеевна с трудом разомкнула слипшиеся губы:
— И что она хотела?
— Вероятно, чтобы он оставил семью.
— И он не оставил…
— Даже не пытался. Но поделился бедой с отцом. Константиныч сразу вмешался, подробностей не знаю. Через несколько дней или месяцев после родов та женщина умерла. Насколько понял, у нее было какое-то хроническое заболевание. На ребенке это не отразилось, но с родами организм не справился. Сергей лишь жестко уточнил, что полноценной женой и матерью она все равно бы стать не смогла.
«Возможно, она и была той молодой особой, что приезжала с дедом в Рубаново. Даже если она и значилась поначалу в метрике матерью Нади, искать ее, выходит, нет смысла…»
— Почему же отец, да и дед… Почему они были уверены, что ребенок от Сергея?
— Сергей серьезно сомневался, но Егор Константинович занял категоричную позицию: «Если есть хотя бы один процент из ста, что это наша кровь, с матерью поступай как хочешь, а ребенка на произвол судьбы не бросай». Увидев внучку, он не испытал сомнений, что малышка — ваша кровь. Сергей возражал, но дед твой был непреклонен. Он отстранил сына от этой истории, взял ношу на себя. А Сергей, думаю, все эти годы просто пытался забыть… Как он признался мне в том горьком разговоре, Егор Константиныч, устроив малышку в хорошо знакомую ему семью, более ни словом не напоминал об этом сыну. Вот такие дела…
Варя тяжело молчала.
— Осуждаешь отца? — раскатилось по комнате.
Ей не хотелось лгать, точнее — не было сил обдумывать варианты ответа.
— За измену матери? Не принимаю, но понять могу. Не буду кривить душой — в матери было мало женственности. Или мне так казалось.
— Не осуждай и ее… Можно ли жизнь прожить без греха? Святым надо быть, но я таких не встречал.
