Сознание возвращалось к разведчику вместе со страшной болью в голове. Вокруг царила тьма. Такое уже было в жизни Шубина, когда он очнулся после ранения в госпитале. Вот и сейчас он решил, что находится в госпитале, а темно просто потому, что сейчас ночь. Но в следующую секунду он осознал, что лежит не на больничной койке, а на чем-то жестком – кажется, на бетонном полу. И что руки его связаны за спиной. Это могло означать только одно: он попал в плен.
Промелькнула мысль: все ли он успел передать в штаб фронта? Поняли ли там самое главное? Затем Шубин вспомнил своего напарника Сергея Дозорова, погибшего во время взрыва грузовика, начиненного снарядами. «Легкая смерть была у Сереги, – подумал он. – Мне другая предназначена. Мне, как видно, придется помучиться, прежде чем умереть».
В этот момент скрипнула дверь, и в камеру, где находился разведчик, хлынул поток света. Затем Шубин увидел начищенные сапоги немца, подошедшего вплотную к Глебу.
– Ну что, очнулся? – спросил немец. Говорил он доверительно, почти ласково. – Вижу, очнулся. Не хочешь говорить? Или делаешь вид, что не понимаешь немецкий? Это ты напрасно. Есть десятки людей, которые видели и слышали, как ты болтал по-нашему, выдавая себя за дорожного инспектора. Знаешь, проще всего было бы тебя расстрелять или поставить на плацу – и сжечь из огнемета. Но у господина майора Лернера есть к тебе вопросы. Так что ты еще некоторое время будешь жить. Все, хватит валяться! Вставай, пошли!
Тюремщик наклонился, схватил Шубина за воротник и вздернул, словно котенка. Положение было унизительное, и Шубин не стал его продлять. Он сам поднялся и направился к двери.
Они прошли по коридорам тюрьмы, и Шубина ввели в кабинет. За столом сидел немец лет сорока, одетый в черный мундир гестапо. Понятно, что это был тот самый майор Лернер, о котором говорил охранник. Теперь, оглянувшись, Шубин разглядел и самого охранника. Тот тоже был в гестаповском мундире с белой повязкой на рукаве, на которой красовалась черная свастика.
– Хорошо, Фридрих, ты можешь идти, – сказал майор. – Не бойся, я с ним справлюсь. Он, конечно, парень отчаянный, но я имел дело и не с такими отчаянными. И со всеми отлично справлялся.
– Слушаюсь, господин майор! – ответил охранник и вышел.
А майор обратился к Шубину:
– Садитесь, господин разведчик. Разговор нам предстоит долгий, чего же стоять? И не надо притворяться непонимающим – вы все прекрасно понимаете. И еще учтите – это не вежливое предложение, а приказ. А мои приказы здесь все исполняют. Не сядете сами – я заставлю это сделать. Ну?
Противиться из-за пустяка было глупо, и Шубин, шагнув к столу, сел. А майор достал стоявший у его ног вещмешок Шубина и водрузил его на стол. Не спеша стал извлекать из вещмешка один за другим предметы, которые там лежали. Достал гранату – последнюю, оставшуюся у Шубина, два автоматных диска и несколько обойм к ТТ, а затем и сам пистолет. Рядом лег на стол немецкий «вальтер», потом фонарик, компас, походная аптечка с бинтами и запасом йода… А затем майор стал доставать документы. На столе перед ним оказались удостоверения майора Генриха Тальберга и полковника Рихарда Мюллера, рядового Эрнста Бауэра и ефрейтора Людвига Кауфмана. Разложив перед собой эти документы, немец покачал головой.
– Кем ты только не успел побывать, а? Даже полковником танковых войск! И всех этих людей ты, конечно, убил…
– Нет, не всех, – ответил Шубин.
Он в первый раз за время пребывания в плену открыл рот. Молчать дальше не было смысла. Немцы все равно знали, что он говорит по-немецки, знали, что он советский разведчик. И если Глеб надеялся вырваться из плена, вернуться к своим (а он, несмотря ни на что, продолжал на это надеяться), то ему предстоял длительный психологический поединок с этим гестаповцем. Почему бы не начать этот поединок с чистой правды? Ведь он действительно убивал не всех немцев, с которыми сталкивался.
И майор Лернер с ним охотно согласился:
– Это правда. Вы оставили в живых водителя, хотя вполне могли его убить. Какое благородство! Может быть, в таком случае, благородный господин разведчик, вы назовете нам свое имя? А то я даже не знаю, как вас называть…
– Меня зовут Павел, – ответил Шубин. – Павел Зайцев.
– Надо же, какая мирная фамилия! И какое же у вас звание, господин Зайцев?
– Я лейтенант, – ответил разведчик.
Однако Лернер покачал головой:
– А вот это вранье. Никакой ты не лейтенант. Чтобы изображать полковника, надо иметь звание никак не ниже капитана. Ты не Зайцев и не лейтенант. Я думаю, у тебя чин не ниже капитана. Я угадал?
И гестаповец впился глазами в лицо Шубина. Разведчик молчал. Нет, он не станет называть врагу свое настоящее имя и звание. С какой стати? Такая откровенность была равносильна капитуляции. Поэтому Шубин изобразил на лице полнейшее равнодушие. Он делал вид, будто не слышал вопроса или не понял его.
Но немец был хорошим психологом. Он улыбнулся и с удовлетворенным видом и произнес:
