Ну, для начала, она оказалась азиаткой. Невысокая, с безукоризненной точеной фигурой, обтянутая старомодным платьем цвета слоновой кости, точно второй кожей. С длинными-длинными волосами - при желании она могла бы на них сидеть. Воплощенная чопорность, элегантность и строгий вкус, от высоких тонких каблуков до кончиков заостренных ногтей с французским маникюром. И в то же время - ни грамма женственности, ни в движениях, ни в осанке, ни в мимике; я бы даже сказала, что от нее исходит мощнейшая аура альфа-самца. Будь она мужчиной, я бы, наверное, не раздумывая легла с ней в постель…
- Не разглядывайте меня так, девушка, - раскосые темные глаза смотрят насмешливо. - Я все же не музейный экспонат.
- Кхм, да, - опомнился Эдвард, - это Белла Свон, моя новая ученица. А это Вирджиния Чайлд, наш завлит - и человек невероятного ума.
- Льстец, - бросает завлит, кивая нам на небольшой диванчик. Лицо непроницаемо: то ли не любит комплименты такого рода, то ли не хочет отвлекаться. - Ближе к делу. “Ватханарию” я подняла; удивительно, между прочим, как активно ее ставят.
- Любят играть со смертью, вероятно.
- Кроме шуток, ты прав - история этой пьесы начинается с азартной игры, точнее, со спора на деньги. Два молодых драматурга, псевдомифологическая книжонка, в которой они ни черта не смыслят, - знаешь, тогда была большая мода смешивать реальную историю древних с собственной больной фантазией и продавать все это под видом заслуживающих доверия книг; впрочем, так поступают и сейчас, - несметное количество спиртного… так и получилось произведение, о котором мы говорим. Строго говоря, они-то ни в чем не виноваты - написали посредственную пьеску, продали первому же театру и получили гонорар.
- Почему посредственную? - мистер Мейсен описывал “Ватханарию” как нечто прекрасное, впечатляющее…
- Потому что я ее читала. Если бы по ней поставили не балет, а, скажем, обычный спектакль, ее бы забыли уже через пару месяцев, - голос Вирджинии стал чуть отрешенным: она внимательно рассматривала свой безупречный маникюр и немного отвлеклась. - Но заинтересовался один шотландский хореограф, не слишком известный, - ни до, ни после “Невесты дракона” о нем никто не слышал, да и в связи с нею вспоминают не его, а несчастные случаи на представлениях, так что вам его имя ничего не скажет. Он, по сути, и являлся создателем “Ватханарии”. Балет действительно хороший, он бы прославил постановщика, но во время премьеры случилась трагедия - исполнительница главной роли, согласно сюжету, должна была прыгать со скалы. Высота декорации невелика, около полутора метров, но девушка, по-видимому, неправильно сгруппировалась - и при прыжке повредила шею. Я говорю “повредила”, потому что, согласно заключению доктора, перелома позвонков не было. Причина смерти вообще указана довольно расплывчато: эксперт не исключает ничего, ни возможного сотрясения мозга, ни инсульта, возникшего при пережатии мозговых артерий, - хотя сомнительно что-то в таком возрасте и при столь кратковременной ишемии, но допустим, - так что создается впечатление, что он ничего не нашел.
- Или не очень-то и искал.
- Возможно. На недобросовестность врача можно списать все три смерти, произошедшие в тридцать пятом году. Хотя я бы больше кивала на общий уровень медицины, потому что тридцать седьмой год - смерть, тридцать восьмой - еще смерть, заметьте, в разных местах. Сорок восьмой год - семь постановок в семи различных театрах, семь смертей. Учитывая только прошедшую войну, я склонна думать, что истощенные организмы нуждались не в усиленных нагрузках, пусть даже и столь красивых, а в отдыхе и дополнительном питании. Аналогичная ситуация с сорок девятым годом - народ натерпелся горя, жаждет хлеба и зрелищ, да кто ж даст. Разные города, разные театры, одиннадцать смертей. Всех заключений о смерти девушек я, к сожалению, не видела, нужно делать запросы в другие театры по всему Соединенному Королевству и в несколько зарубежных; впрочем, если надо…
- Не надо, - твердо отвечает Каллен. - Дальше можете не рассказывать. Я эту дрянь не поставлю, даже если мне отстегнут миллион фунтов.
- Разумное решение, - губы завлита трогает едва заметная улыбка, взгляд, иронично-внимательный, прикован ко мне. А я мелко дрожу, до боли в пальцах сжимая сумку, руки заледенели, словно не в комнате сижу, а на холодном ветру. Господи Боже, что я наделала? Зачем подписала ту проклятую бумажку?
Эдвард обнимает меня за плечи:
- Пойдем отсюда.
- Заходите, если понадобится что-то узнать, - не повышает голоса, но я слышу даже через закрывшуюся дверь. Наставник все еще обнимает меня, слегка поглаживает по плечу:
- Не бойся. Нас этот ужас не коснется, обещаю.
Но я не могу не обернуться, не бросить взгляд на дверь кабинета Вирджинии. И понимаю, что обязательно зайду еще раз, может, даже сегодня после занятий. Хотя бы поговорить, попросить совета… вряд ли я сама найду слова, чтобы сказать Эдварду, что ему придется ставить эту вещь…
