По возвращении из отпуска, который он провел с женой и детьми в родительском доме, Исаак отметил, что несмотря на то, что его чувства к матери теперь нежнее и дружелюбнее, он находит ее чрезмерную озабоченность его физическим благополучием чрезвычайно раздражающей. («Она по крайней мере 20 раз за неделю говорила, чтобы я надел свитер, прежде чем выйти из дому, даже если я протестовал, что мне нисколько не холодно и не нужен никакой свитер!») Только после некоторой проработки его чувств по поводу этих инцидентов у него внезапно возникло озарение: «Я знаю, что такого страшного в этой борьбе с матерью — это все словно меня по-настоящему и нет! Она врывается в меня со своими желаниями и старается завладеть моим телом и душой. Я думаю, она всегда была такая, и я просто принимал это как данность». Чтобы Исаак мог дальше исследовать собственный вклад в сохранение той формы, которую имели его отношения с матерью (то есть, с его внутренним материнским образом, который хочет контролировать его сознания и действия), мы должны были как следует «прислушаться», о чем же кричит его тело, в особенности, когда приступ астмы и ему подобное возникало во время сессии. (За годы я научилась со всеми своими пациентами воспринимать такие происшествия как часть «свободных ассоциаций».)
Сперва у Исаака была фантазия о внезапном взрывном действии (более предпочтительном, чем приступ астмы или избыточная желудочная секреция) — например: «Я вдруг захотел расколотить окно!» Он дернул ногой в направлении окна в моем кабинете; «Я бы перебил все, пиная ногами — действительно сильное желание...» Мы смогли связать этот импульс тем, что я не смогла перенести время его сессии. Далее на сессии Исаак припомнил, в первый раз, разные серьезные и неожиданные физические насильственные действия, которые он совершал в прошлом, немало удивляя окружающих, поскольку обычно он был довольно спокойным юношей. Например, он чуть не убил одноклассника, преднамеренно швырнув в него большим металлическим предметом, который едва не попал тому в лицо. Одноклассник неожиданно вошел в комнату, где Исаак занимался, и это вторжение переполнило его внезапной неуправляемой яростью. После этого происшествия Исаак часто понимал, как бли-
ТЕАТР ДУШИ
Иллюзия и привОа на пс ихоана иипичес кои сиене
зок он от совершения непростительных и непонятных действий. Становясь старше, он все больше учился быть настороже перед таким внезапным деструктивным насилием, пока не перестал чувствовать порывы к подобному компульсивному поведению, и, наконец, даже и осознавать перестал, что сердится. Есть, однако, все основания подозревать, что неуправляемая ярость продолжала действовать неослабно в форме неистовых психосоматических «актов».
Мы смогли реконструировать, в свете недавнего возвращения Исаака в родительский дом и его последующих реакций на сессии, что много раз в его детстве события, которые могли бессознательно напоминать ему о вторгающейся и контролирующей матери, доводили его до актов физического насилия по отношению к другим людям. Поскольку во внутреннем театре Исаака был еще и совсем другой материнский персонаж, который, в отличие от персонажа, возбуждающего ненависть и ярость, ощущался как нежный, любящий и надежно укрывающий от всех опасностей, Исаак расщепил образ матери на две разные личности. Ненавистная мать была вытолкнута из сознания и появлялась на сцене только в форме кого-то другого из внешнего мира, вроде мальчика, в которого он швырнул металлический предмет. Это расщепление позволяло Исааку защитить образ любящей и неизбывно нужной матери. Во время этой и следующей сессии Исаак исследовал много сходных ощущений и импульсивных желаний совершить что-то жестокое, грубое. Он выразил это как «Мне отчаянно нужно расчистить место вокруг себя» и «Мне нужно больше пространства между мной и X» или «между мной и матерью», и смог связать эти идеи с их основой в своем внутреннем мире. Этим идеям теперь больше не требовались другие люди и, в частности, реальная мать, поскольку теперь Исаак был способен понимать, что она тоже страдала от психологических проблем, проистекавших из множества скандальных и тяжелых людей, населявших ее внутреннюю вселенную. Вместо этого он мог теперь вступать в схватку с некоторыми из «внутренних матерей», которым он время от времени позволял управлять своей психической жизнью. «Самый факт, что можно сказать все и разговаривать с матерью внутри меня, а не ссориться с внешней, приносит мне силу и спокойствие. Тахикардия, которую я чувствовал в начале сессии, исчезла совершенно».
