Следующие гипотезы приходят мне на ум, когда я пытаюсь открыть у пациентов вроде Исаака инфантильные корни того психического функционирования, которое, вероятно, увеличивает психосоматическую уязвимость. Тенденции, которую Энджел (Engel, 1962) наблюдал несколько лет назад, к тяжелым психосоматическим проявлениям у взрослых, расчищает дорогу установка «отказаться», «бросить», «оставить», которая может представлять собой в психической истории ребенка установку «вобрать», «уступить» вторгающейся, контролирующей и колонизирующей матери. Возможно, эта уступка, вместо борьбы и отвоевывания, стремления «дать сдачи», как инстинктивно поступает большинство маленьких детей, выбирается из-за необходимости защитить свою любовь к матери. Или, возможно, дети бросают борьбу из чистого истощения. Они приучаются душить враждебные аффекты и, в конце концов, больше не осознают свою ярость и неистовство, уступая тому, что, по их пониманию, от них ожидают. Другими словами, они становятся матерью, их сознание контролируется ее сознанием, и возможно, тут и приоткрывается дверь для психосоматического взрыва.
Хотя можно сказать, что психическая переработка — первый и главный вопрос психических репрезентаций и выработки идей, которым они повторно дают начало, необходимо также добавить, что тело тоже является субъектом вынуждения повторения. Эти повторения формируют неотъемлемую часть психосоматических сообщений. Цель анализа, конечно, сделать такие немые сообщения слышимыми: они должны найти вербальное выражение, по мере того, как обнаруживаются сопутствующие им аффекты. Только тогда могут они быть по-настоящему переработаны в ходе анализа — часто с последствием в виде появления на свет целой новой области психического опыта, в то время как повторные соматические проявления склоняются к исчезновению. Нужно снова подчеркнуть, что психические изменения такого рода зависят от соединения слов и аффектов. Делибидинизированный или алекситимичный дискурс может быть усеян аффективно окрашенными словами, но как указано в главе 5, там нет таких вещей, как «печальная идея» или «волнующая перспектива», даже если аффект именуется, он не чувствуется. Сама по себе идея не может быть счастливой, трагичной, пагубной или любым другим образом окрашенной, если эмоция не воспринимается и не переживается субъектом, который произносит слова или выдает идею. Неистовство Исаака, упомянутое выше, было не чистой «неистовой идеей», а истинным переживанием, которое ему казалось неуправляемым, потому что он не привык чувствовать свою ярость. Факт, что высказывание такой эмоции приносит чувство облегчения, был для него важным открытием.
Две недели спустя Исаак приходил на сессию только два раза за неделю. Уменьшение числа посещений повысило его осознание тревоги отделения, усилило реакцию на нее и помогло нам далее исследовать не только фантазию, что отделение — эквивалент смерти, но и ее противоположность, что желание слияния с другим, желание стать его частью, тоже форма психической смерти. Определенные симптомы тоже вернулись за время его отсутствия в анализе. Далее приведены отрывки сессии, где выявляется фантазия о возможности достичь состояния нирваны, желание состояния не-желания, которое привлекало Исаака столько же, сколько пугало его. Но переработка его психического театра продолжалась, и появлялись новые темы.
После трехнедельного отсутствия, когда снимались эпизоды нового фильма, Исаак начал сессию, сказав, что он чувствует «ностальгию» по аналитическим сессиям, когда он вынужден их пропускать из-за работы. Он жалуется, что «полон проблем и страданий», и что его анализ далек от завершения. Страх, что его аналитическое приключение, возможно, движется к концу, добавляется к его чувству отсутствия безопасности и потребности настоять на неразрешенных симптомах.
Исаак: Эти перерывы в нашей работе болезненны для меня. И все-таки я должен признать, что жизнь теперь стала для меня легче, чем раньше. Но болезни ума — что-то вроде рака: он опять отрастает, именно тогда, когда меньше всего этого ждешь, и там, где и вообразить нельзя, что он прорвется. Центральное заболевание ушло, но вот же метастазы. Видите, я все думаю о смерти! Этот анализ никоим образом не закончен! Я тут после возвращения занимался ночью любовью с женой. Было просто великолепно, но пару минут спустя я стал задыхаться. Ну ведь невероятно? Десять минут был весь в панике — прямо как в старые деньки. Чувство, что вот-вот случится что-то ужасное, и голова словно под водой. Видите, у меня по-прежнему сексуальные проблемы!
Исаак больше не вспоминает, что до начала анализа он никогда не связывал свои приступы тревоги с сексуальной жизнью. Он не приписывал никакого психологического значения астме и кардиопатологии, которые долгое время были их предшественниками. Его способность соединять мысли и чувства, сопровождая их выразительными метафорами, значительно выросла.
