Исаак: Внезапно я сказал себе, что целый сценарий накатал, и это смешно. Все прошло, и я улегся спать. Потом еще раз после секса я просыпался каждые три часа, у меня было навязчивое воспоминание, что я что-то читал о мужчинах со спонтанными оргазмами, против всякого их желания, и как они ничего не могут с этим поделать. Я был убежден, что это случится со мной, и потом я умру от инфаркта.
Исаак таким образом приоткрывает новую телесную фантазию о потере своих телесных субстанций — еще одно невротическое наказание за сексуальное желание?
Исаак: Знаете, страх увидеть парочку опять вернулся. В моем новом фильме есть несколько маленьких любовных сцен. Это прогресс! Но во время съемок у меня была жуткая тревога. Но, по крайней мере, одна проблема ушла — гомосексуальные заморочки. Никакой тревоги на этот счет. Прекрасно лажу со всей командой. Но этот страх, умереть от оргазма, сумасшедший. Я должен выяснить, как это можно дойти до отвращения к сексуальности.
Я указываю Исааку на двусмысленность последней фразы, которую можно толковать и как потребность понять свое отвращение, и как потребность его чувствовать.
Исаак: Конечно, опять я все там же, словно никогда не уверен в сексуальных желаниях, не знаю, чего хочу — смерть и любовь у меня так перемешаны. Видите, анализ не много может помочь. В конце концов, я пришел в анализ из-за своих сексуальных проблем. [!] Я ведь почти ни о чем другом и не говорил, да?
Я не могла удержаться от замечания, что у меня другие воспоминания: мне кажется, он был убежден в полном отсутствии у него каких бы то ни было сексуальных проблем, и даже спрашивал, можно ли его, поэтому, считать по-настоящему аналитическим пациентом.
Исаак: Черт! Знаете, я совсем забыл об этом! Конечно, у меня были всяческие недуги, но все остальное работало чудесно. Сейчас я физически совершенно здоров. Но сексуальная жизнь у меня, кажется, такая, которую вы называете, ну как это? — невротической, да? Во всяком случае, я разделался с этой проблемой в работе. В новом фильме я поместил любовников на передний план, так что видно, как их рты соединяются.
Последняя фраза поразила меня своей странностью, речь шла о чем-то вроде взаимного пожирания. Проецировал ли он собственную бессознательную фантазию на персонажей фильма? Я спросила его, есть ли у него еще мысли об этой части фильма.
Исаак: Ну, у меня было чувство, что я не должен смотреть на такие вещи — словно это вредно, а может — нельзя. Я никогда не смотрел на такие сцены, и нигде не видел... м-м-м... мои родители... просто даже не знаю...
ДжМ: Чего Вы не знаете?
Исаак: Ну хорошо, они всегда целовались, а я никогда не смотрел, потому что всегда закрывал глаза. Почему это было как нож в сердце?
ДжМ: Правда ведь, это старый сценарий? «Или я признаю, что мои отец с матерью дополняют друг друга сексуально, а у меня может быть собственная сексуальная жизнь, или же я лучше закрою глаза на это, потому что иначе мне может захотеться убить отца инфарктом и отдать сердце матери. Но тогда у меня будет сердце рваться пополам». Возможно, Вы закрываете глаза на все это? А между тем бывают приступы паники, когда Вы занимаетесь любовью.
Исаак: Да, это был плохой выбор, держать глаза закрытыми. Но мать не слишком-то помогала мне. Она не соблюдала договор — вместо этого позволяла мне верить, что я — единственный, кого она любит. Все-таки я всегда знал, что родители любят друг друга; у них просто были свои трудности. И вот она, бывало, глядит на меня, глаза светятся любовью, и говорит: «Вот так бы и съела тебя». Но я уж теперь думаю, что я того и хотел. Ух! Приятно должно быть, когда тебя едят; что мне не нравилось, так это, что она меня так и не съела!
ДжМ: Уж внутри-то Вы были бы в безопасности!
Исаак: Правда! Ничего бы меня больше не тревожило: ни тебе сексуальных проблем, ни проблем со сном. [Долгая пауза.] Боже мой! Возможно ли, что я такое сказал! Что это — то, чего я хочу? Да что со мной? Это мое выживание, или я вправду хочу умереть? Пожалуйста, скажите что-нибудь, я пошевелиться не могу.
ДжМ: Действительно, звучит похоже на желание смерти.
Исаак: Но я не этого хочу. Мне — я хочу жить!
После долгого молчания Исаак продолжает, и рассказывает, что навязчивые мысли о поедании экскрементов недавно вернулись. Я прошу его рассказывать дальше, и он говорит, что его ужас перед этой мыслью стал еще хуже, потому что она больше не относится только к собачьим кучкам, а теперь уже и к человеческим испражнениям. Он боится ходить в общественный туалет, потому что он сразу вызывает эту навязчивую мысль.
Исаак: Я с ума, что ли, съезжаю, раз у меня такие идеи?
ДжМ: Может быть, маленький ребенок в Вас считает довольно нормальным, что его зачаровывают человеческие испражнения. Вероятно, это было не так запретно, как зачарованность тем, что взрослые делают вместе генитально.
