Хорошо известно, что при определенных психотических состояниях субъект утрачивает желание общаться вербально. Менее очевидно, что многие люди постоянно используют язык без всякого желания что-то кому-то сообщить. Они могут говорить (и настаивают, чтобы их слушали) по тайным причинам, вроде потребности доказать, что они существуют. В этом случае другие, слушая их и отвечая вербально, действуют в качестве отражающего зеркала. А иные разговаривают без всякого удовольствия, просто потому, что им давно уже известно, что так принято, чтобы люди друг с другом разговаривали, и они стремятся вести себя в соответствии с ожиданиями окружающего мира. Этот способ общения соответствует концепции «Фальшивого Я» Винникотта (Winnicott, 1960). Это ясно указывает на отчаянную попытку выжить психически в мире других, но без достаточного понимания эмоциональных связей, знаков и символов, которые и делают человеческие отношения осмысленными. Мы вполне могли бы заинтересоваться, где же прячется «Истинное Я» людей, которые функционируют таким образом, и какие факторы могли вынудить их к подобному самозаточению, хотя при этом и сохраняется видимость нормальных отношений.
При анализе те пациенты, которые бессознательно используют речь, скорее, как щит между ними и другими, чем как их личное средство обмена идеями и средство сообщения эмоциональных переживаний, бросают особый вызов аналитику. Аналитические отношения и процесс зависят в основном от создания вербальных связей, то есть мыслей, нагруженных аффектами разного рода. Поскольку никаких других действий на психоаналитической сцене в реальности и не происходит, аналитический дискурс, функционирующий, как безаффектный щит между аналитиком и анализируемым, придает психическим темам, которые выносятся на сессию, плоскую, бесцветную, и часто утомляющую тональность (McDougall, 1978; 213-46; McDougall, 1984). Аналитик вполне может начать задумываться, о чем же вся эта канитель, какие же мысли и чувства она призвана вызывать, и почему пациент взял на себя труд устраивать представление, которое ему интересно не больше, чем аналитику.
Психоанализ — наука, сосредоточенная на смысле, и ее логика — логика языка, как Модел сжато выразил в своих исследованиях природы аффектов (Model, 1971,1973). Ассоциативный дискурс аналитической сессии наполнен смыслом только в той мере, в какой он динамически слит с аффектом, а истолковывающая функция аналитика зависит в большой степени от способности ухватывать аффективно нагруженные элементы сообщений анализируемого. Идентифицируясь с ними интроективно, аналитик лучше настраивается на то, что убирается из манифестного содержания сессии. Латентное значение сообщений пациента зависит в значительной степени, помимо и превыше их смысла, от их тона, настроения и эмоций, звучащих в голосе анализируемого, в его манере говорить, жестах и положении тела. Психоаналитику нужно также четко осознавать, какие эмоциональные и телесные сообщения исходят от него, пока он инт-роецирует сообщение пациента. Тогда этот обмен снабжает аналитика «свободно парящими» гипотезами о внутреннем мире анализируемого, хотя обычно требуется значительное время, прежде чем эти идеационные и эмоциональные озарения дадут результат в виде интерпретации, которая углубит понимание личного театра и личных психических тем анализируемого.
Даже когда аналитик чувствует готовность сообщить такое понимание, сперва нужно определить, готов ли пациент принять интерпретацию, о которой шла речь. Кто присутствует в кабинете на данной сессии? Конечно, на кушетке видимым образом растянулся г-н X, но важно выбрать, какое же именно Я говорит, из бесчисленных личностей, выражающих себя через него, когда он произносит «я» («Я считаю, верю, боюсь... того или сего»). Рассерженный ребенок? Инцестуозный? Возбужденный или перепуганный любовник? Осуждающий отец или соблазняющая мать? Такой способ вслушивания в речь пациента в попытке идентифицировать меняющийся состав персонажей, населяющих каждого человека, объясняет, почему аналитики, промолчав ряд сессий, неожиданно чувствуют потребность вставить словечко или фразу, а то и сложную интерпретацию. Такие интерпретации вроде бы всплывают из неизведанных глубин сознания, иногда удивляя аналитика не меньше, чем самого анализируемого. Они содействуют тому, что Стрейчи (Strachey, 1934) удачно назвал «изменяющими» интерпретациями или интерпретациями, вызывающими «мутацию».
