В некоторых личных историях отыгрывающих и нормопатичных пациентов один из родителей, обычно отец, умер или ушел из семьи в раннем детстве ребенка. Матери предстают как собственницы и сверхзаботливые, и в то же время невнимательные к аффективным состояниям ребенка. В иных случаях мать, видимо, психологически отсутствовала из-за депрессии или психотических эпизодов. Таким образом, матери, похоже, были слишком близки или слишком далеки в отношениях с ребенком. Мне кажется, что по каким-то причинам образ истинно заботливой матери так и не был интроецирован во внутреннюю психическую структуру ребенка, чтобы стать там объектом идентификации, позволяющим ребенку стать хорошим родителем самому себе. Поэтому во взрослой жизни продолжаются неустанные поиски изначального материнского образа, существенно необходимого, чтобы справляться с эмоциональной и физической болью и состояниями чрезмерной стимуляции. Его ищут во внешнем мире, но в форме наркотических субстанций, наркотической сексуальности или наркотического использования других, словно для того, чтобы заполнить пропасть во внутреннем мире и создать иллюзорное, хотя бы временное переживание заботы о себе. Я уже ссылалась на такие действия в главе 3, как на патологичные временные или переходные объекты.
Генри Кристал (Krystal, 1977,1978а, 1978b), который провел много лет, исследуя патологию аффекта у жертв Холокоста, наркоманов и психосоматических пациентов, отмечает ограниченную способность таких пациентов играть защищающую родительскую роль по отношению к самим себе, словно они ожидают, что кто-то еще займется их эмоциональными и даже физическими потребностями. Кристал расширил свою концепцию «сниженной способности к заботе о себе», включив сюда же автономное нейробиологическое функционирование. Он пишет:«Обычное состояние [такого] человека по отношению к автономно контролируемым частям его тела аналогично истерическому параличу... [Это затруднение] в том, чтобы по своей воле упражнять автономный или аффективный аспект его самого, является, как любой конверсионный паралич, символической репрезентацией фантазии... [относящейся] к жизненным функциям» (1978b; 221).
Кристал продолжает, утверждая, что для определенных субъектов вобрать в себя материнский объект «ради приобретения функций ограждения, успокаивания и утешения себя» может быть «нарушением запретных границ», потому что теперь эти функции воспринимаются как «запретные и наказуемые». Этот важный инсайт освещает для меня явления, которые я ранее описывала как «следы» во взрослом поведении «матери-наркотика» раннего детства.
Развивая генетическую теорию аффекта, Кристал (1978а) утверждает, что регресс в выражении аффектов обязан травматическим событиям взрослой жизни. Что касается детей, то он заключает, что длительная неудача родителя, осуществляющего материнские функции, в том, чтобы «не дать аффекту младенца достичь нестерпимой силы и затопить его, может окончиться состоянием психической травмы ... [и] вызвать задержку в организации аффективных переживаний и их репрезентационных связей», результатом чего становится отсутствие аффективного развития. Хотя я признаю ценность этой гипотезы, но полагаю, что то, что кажется отсутствием или задержкой развития, во многих случаях может маскировать массивную, но чрезвычайно раннюю доневротическую защиту от аффективной жизненности. Следовательно, нужно несколько остановиться на концепции «задержки развития». Используем для этого еще один исследовательский подход.
Многие исследователи в области психосоматики развивали теорию, что неспособность распознать или выразить аффективные состояния является не формой защиты в психической структуре, а, скорее, обязана витальному отсутствию, пробелу. При первой попытке концептуализировать некую неудачу психоаналитического процесса, с отыгрывающими и нормопатичными пациентами, я уже отмечала поразительное сходство «психосоматических личностных паттернов», описанных теми моими Парижскими коллегами, которые занимались психосоматическими исследованиями. Эта личностная организация отмечена операционным мышлением (Marty & de M’Uzan, 1963) и прагматичным отношением к событиям в жизни и к другим людям (Marty, 1976). Хотя очевидно, что этот способ психического функционирования не ограничен только психосоматическими страданиями, исследования психосоматологов показывают, что такие структуры склонны увеличивать психосоматическую уязвимость, особенно когда операционный способ существования (фундаментально делибидинизированный способ отношения к самому себе и к другим) — единственный способ обращения с событиями жизни, имеющийся в распоряжении субъекта.
