В чем же разница? И как найти общий язык? Какие связи можно найти между особой гиперактивностью или гипоактивностью определенных химических медиаторов в синаптр!ческой трансмиссии нейроанатомической системы данного пациента и особой психологической системой того же пациента, которая сложилась у него для работы с мыслями, аффектами, фантазиями и желаниями? Научный синапсис может потребовать связать наши разные открытия!
Возвращаясь к нашим безаффектным алекситимичным пациентам, хорошо бы вспомнить, что младенцы, не способные говорить или организовать свои эмоциональные переживания, по определению, а равно по причине своей незрелости, неизбежно алекситимич-ны. Младенцы (по латыни infans — не говорящие) зависят от кого-то еще в том, чтобы он помог им справиться с их эмоциональными состояниями, и, в конечном счете, назвал эти состояния для них. Нельзя ли предположить, что алекситимичная часть взрослой личности — чрезвычайно задержавшаяся в развитии и инфантильная психическая структура? И все же у взрослого есть полный доступ к речи. Следовательно, мы можем предположить, что идет сильный психический процесс, который позволяет людям, страдающим от алекси-тимии, отщепить презентации слов от их буквальной вещественной презентации, по крайней мере, там, где это касается нагруженных аффектом идей, переживаний и соматических посланий. Если бы эта тенденция доминировала в психическом функционировании личности полностью, мы бы имели дело с психотическим мыслительным процессом; я же предполагаю, что там, где речь идет о тяжело алекситимичных людях, мы сталкиваемся с непсихотичным взрослым, который в определенных аспектах функционирует, как беспомощный, не умеюнщй еще говорить ребенок, зависимый от других в истолковании и овладении эмоциональными переживаниями. Я уверена, что тут произошло нечто большее, чем затруднение или задержка развития, или нейробиологический дефект, pi продолжает происходить. Моя работа с такими пациентами привела меня к пониманию травматических форм отношений в детстве pi младенчестве (клинические иллюстрации приведены в главах 4 и 5), которые, видимо, вносят вклад в психическое функционирование, стоящее за симптомами алекситимии и психосоматическими тенденциями.
Самая ранняя внешняя реальность младенца, это, конечно, физическое присутствие матери и, прежде всего, мощное воздействие материнского бессознательного. Оно включает не только ее собственный внутренний мир и характер ее отношений с собственными родителями, но и ее нарциссическое и сексуальное вложение в отца ребенка. Привязанность матери к своему партнеру носит решающий характер не только для эдипальной структуры, которая сложится позднее, но и для определения нарциссических и либидиналь-ных ролей, которые ребенок может быть бессознательно призван играть для нее. Соответственно, мать особым образом относится к телу своего ребенка, не только к его соматическому функционированию, но и к его витальности и эффективности, и может пытаться контролировать или ограничивать их. Как я уже отмечала, многие алекситимично-психосоматичные пациенты говорят о своем теле, словно это чуждый для них объект внешнего мира, или словно им не принадлежат определенные зоны и функции их тела, фактически, словно они бессознательно воспринимаются как по-прежнему принадлежащие матери. Важно здесь то, что ребенок может считать себе не принадлежащими по-настоящему и свои эмоции. В таком случае эмоции лежат не на его ответственности, и даже могут рассматриваться как существующие только в той мере, в какой их признает мать, и точно так же затронутые чувства ребенка — словно не его переживание, а ее.
