Я полагаю, что при психосоматозе и психозе обнаруживаются сходные психические структуры, и что это сходство не ограничивается динамической силой вышеупомянутых тревог. Определенные психические механизмы, как, например, алекситимия, призванные удерживать в границах архаичный ужас, тоже являются общими для обоих состояний. Это сравнение может показаться неуместным: очень немногие люди кажутся более странными, чем те, у кого доминирует психотический мыслительный процесс, и в то же время немногие кажутся так хорошо адаптированными к внешней реальности, чтобы жаловаться с такой охотой на требования мира, как те, кто страдает от алекситимических и психосоматических симптомов. Последние создали адаптацию к другим в виде «ФальшивогоЯ», и эта стена псевдонормальности позволяет им противостоять миру вопреки тяжелому внутреннему расстройству, касающемуся контакта с другими. Есть, конечно, важное отличие: при психозе мысль функционирует бредовым образом; при психосоматозе — тело. Психосоматические симптомы не имеют биологического смысла и не несут вербального символического значения, как в случае невротических и психотических симптомов.
В одной из глав своего будящего мысль труда Томас Огден (Ogden, 1980), касаясь фундаментальных элементов шизофренического конфликта, говорит, что «конфликт в сфере репрезентаций [между желанием сохранить состояние осмысленности и желанием разрушить все смыслы] это центральный шизофренический конфликт... [При шизофрении] атакуются психологические способности, благодаря которым смыслы создаются и осмысливаются... Шизофреник бессознательно нападает на свои мысли, чувства и восприятия, которые считает бесконечным источником боли».
Я нахожу, что нечто подобное происходит при алекситимичном психосоматозе .* При обоих состояниях анализ часто открывает, что
Есть и другая форма психосоматоза (в этой книге не обсуждаемая), при которой эмоции имеются в изобилии, и фантазия чрезвычайно активна, но ни эмоции, ни фантазия не вмещаются в нормальные невротические структуры. Вместо этого они порождают постоянные психосоматические заболевания тяжелого характера. И состояния тревоги, и депрессивные эпизоды связаны с чувством, что справиться с обычной житейской ситуацией невозможно См.: McDougall,«Un Corps Pour Deux» в «Corps et Histoire» (Paris' Les Belles Lettres, 1986).
ранний психический опыт привел к замешательству по отношению к собственному телу, собственному сознанию, их границам, а так же к сомнению в своем праве на индивидуальное тело и индивидуальное психическое существование. Отдельное психическое существование включает внутреннюю жизненность и осознание своих эмоциональных состояний, при том, что аффекты и аффективно нагруженные фантазии позволяют детям иметь частный мир, который не обязательно делить со значимыми взрослыми из внешнего мира. Но это удовольствие (и слова, чтобы думать мысли) могут интерпретироваться детьми как тотально запрещенные; не может у них быть секретов, не допустима отдельность и частная собственность на собственное телесное Я.
Психотики приписывают другим собственную захлестывающую аффективную боль и нестерпимую тревогу и постоянно создают неореальность, чтобы сделать терпимым и понятным продолжение существования. С той же целью алекситимики нападают на свою психологическую способность ухватывать аффект и использовать его для мысли или в качестве сигнала самому себе. Но вместо создания неореальности они просто выбрасывают смысл из внешней реальности и объектных отношений.
Два клинических примера иллюстрируют эти два психических механизма. Первый — это психотический пациент в психоаналитической терапии. В период, когда его приводила в панику любая форма сексуального возбуждения, он написал такую записку: «Доктор, я думаю, Вы должны знать, что они кладут половые гормоны в мои пшеничные хлопья». Второй — алекситимичный пациент в анализе, страдающий еще и склеродерматитом. Он спрашивал: «Как я узнаю, хочу я эту девушку или нет? Все, что я знаю, это что у меня эрекция, когда я с ней». Для алекситимика его эрекция была столь же таинственна (и бессмысленна), как и для психотического пациента его эрекция. Несмотря на то, что используются разные защиты, очертания психотической сексуальной фантазии о «влияющей машине» (Tausk, 1919) можно проследить у обоих.
