В других ситуациях состояние бесчувственности у страдающих тяжелой алекситимией приближается к состоянию апатии у шизофреника, но там, где психотик уходит от внешней реальности и отношений, алекситимик устраивает псевдоприспособления к ним, часто такие, которые вынуждают гиперактивную включенность в них и служат маской для психической кататонии. И уход и псевдоприспособления являются техниками психического выживания. Но в то время как бредовая мысль и состояние ухода шизофренических пациентов очевидны для наблюдателя, все, что доступно взору наблюдателя из глубокой внутренней борьбы психосоматоза (помимо алекситимических и психосоматических симптомов), это, чаще всего, «зажатая поза» и «ригидное» или «деревянное» выражение лица. Я заметила, что некоторые из моих соматизирующих анализируемых упоминают о своих стараниях «держать вещи на месте», зажимая при этом свое тело и мускулатуру, словно используя жесткость или одеревенелость тела для того, чтобы справится с наплывом сильного или пугающего аффекта.
Можно вспомнить, что когда Исаак (глава 6) открыл на третьем году анализа, что приступы тахикардии и астмы случаются в связи с гомосексуально окрашенным возбуждением, он подытожил свои открытия, сказав: «Но я захлопываю от этих идей все — горло, легкие, артерии». Такие усилия научить свое тело отдавать волшебно действующие приказы психологическому расстройству и угрожающей аффективной буре эффективны, очевидно, только до известного момента. Эти соматические защитные меры должны тогда быть усилены неистовыми психологическими средствами, вроде яростного изгнания из псюхе и аффекта, и его психической репрезентации. Эта форма психического функционирования, по моему мнению, вносит вклад в клинические факторы, так часто наблюдаемые различными исследователями: настояния на конкретном, тенденция к наркотическому поведению, вынесение вовне внутреннего конфликта, вынуждение других людей эмоционально реагировать на пациента. Это все эффективные пути разрядки или рассеивания эмоции.
Другая общая черта, проистекающая из того же самого психического механизма, а именно, внезапные прорывы аффекта, вроде рыданий или вспышек ярости, тоже проявляется у многих пациентов. Здесь алекситимическая защита ломается, и я бы предположила, что мы становимся свидетелями бессознательного повторения паттерна из прошлого. Некоторые из моих пациентов могут вспомнить, что эти эмоциональные бури ощущались ими как единственное средство, на которое можно было возлагать надежду сообщить что-то о своей внутренней беде и психической реальности семье, вопреки провозглашенному идеалу алекситимии. Подобные выражения аффекта, однако, остались фиксированными на детском уровне и, следовательно, относительно недифференцированными, так что они не легко доступны для мысли о самом себе.
Мы можем предположить, что постоянные усилия оборвать эмоциональные связи (приятные или болезненные, связанные с настояниями инстинктов, аффективно загруженными фантазиями и идеями, или с отношениями с другими людьми) — это главная психическая активность при алекситимическом или психосоматическом состоянии. Эта способность атаковать и быстро выбрасывать из псюхе и соматический, и психический полюсы болезненного аффекта, часто сопровождающаяся яростной борьбой против приятных аффектов, также позволяет объяснить еще один клинический феномен, связанный с психосоматозом: выраженное обеднение или даже полное отсутствие сновидений и мечтаний (Warnes, 1982). При нормальноневротическом функционировании воспринимаемые явления или дневной остаток отсоединяются от инстинктивных импульсов и соединяются со значимыми объектами внутреннего мира. Эти восприятия вытесняются и хранятся, чтобы стать центральными узлами, вокруг которых мысли сновидения кристаллизуются и, в конце концов, отыскивают репрезентацию в сцене сновидения и его теме, как мы ежедневно наблюдаем в аналитической практике. Однако когда идеи быстро выбрасываются из псюхе из-за их аффективной загрузки, эти потенциальные элементы сновидения невозможно использовать в дальнейшем — ведь их выбросили. Ничего не осталось, и не из чего сделать сновидение.
Во фрагменте анализа, приведенном в следующей главе, очевидны некоторые из глубинных причин выбрасывания перцептивно значимых идей. Пациент, неспособный к их вытеснению, обнаруживает, что переполнен переживаниями, доходящими до галлюцинаторного уровня, вроде переживаний маленького ребенка, который еще не отличает ясно внутреннюю реальность от внешней. Возможно, что ежедневные восприятия обладают галлюцинаторным потенциалом для каждого, но фильтрация и вытеснение этих ассоциаций (или исключение их, как при состояниях психосоматоза) позволяет избежать такого исхода.
