Немиа отмечает, что пациент едва ли понимает, что подразумевается под мыслями и фантазиями и вместо этого вынужден полагаться на внешние стимулы, например, реакцию других. Однако следует подчеркнуть и то, что сам пациент написал целый сценарий и более-менее режиссирует представление — единственный известный ему способ реагировать на других. После долгих увиливаний и повторений, что он просто «сердит»*, он интеллектуализирует в типично алек-ситимичной попытке выиграть время и оградится от любых мыслей, которые могли бы возбудить эмоции, или парализовать их. Вполне возможно, что пациент бессознательно стремится парализовать сознание терапевта, как и свое собственное. В конце концов он показывает нам, что убрав из сознания, что он думает и чувствует, когда он «сердит», он выбрасывает эту часть своей психической реальности так, что «люди вокруг» отражают ему ее. Они — его зеркало.
Несомненно, этот способ вызвать аффект в других является тем способом общения, который пациент усвоил в раннем детстве. Возможно, тогда это было единственным доступным каналом для передачи его переживаний, но сегодня это достигается ценой потери контакта с важной частью его собственных психических переживаний, а также обедняет его речь и ее смысл, не говоря уж о его тяжелом физическом заболевании.
Что же значит для этого пациента чувство, что он сердит? Из слова выброшено его значение, оно обезжизнено и обескровлено. Вероятно, только тело пациента, жестоко обескровленное постоянными кровотечениями, угрожающими его жизни, способно, своим ограниченным соматическим способом, выражать гнев; это гнев, невыносимый для сознания, недостижимый для мысли. Тревога — мать изобретений в психическом театре, и без нее пациент не изобретет ничего. Когда отсутствует сама тревога, как часто и бывает, терапевт вполне может считать, что пациенту угрожают смертоносные влечения, которые кажутся сильнее, чем влечения жизни.
Характерный способ реагировать и относиться, который так мощно воздействует на других, может информировать аналитика, что же было выброшено из псюхе пациента. Нельзя ли предположить, что во время беседы или в ситуации лечения такие пациенты, не соприкасающиеся с важным измерением своей психической реальности, умудряются возбудить у нас свое собственное непризнанное чувство беспомощности и внутренней мертвенности? Мы должны испытать то, к чему они когда-то приучились — что их психическое выживание зависит от их способности сделать собственную внутреннюю жизнь безжизненной. Мать, которая чувствует, что ей угрожает живость ее младенца или что ее подавляют взрывы его ярости или болезненные состояния, не упустит сообщить своему ребенку, какие его жесты и крики получат адекватное внимание, а какие — нет. Младенцы, жаждущие открыть и контролировать источники удовольствия и безопасности, приучаются сдерживать свои спонтанные движения или, в состояниях неутоленного гнева или страха впадать в измученный сон, в котором нет сновидной жизни, только стремление к ничто. С определенными пациентами мы открываем, что этот внутренний паралич предназначен для того, чтобы избегать примитивных фантазий о взрыве или заброшенности или возвращения травматичного состояния беспомощности и безнадежности, в которой чувствуется угроза психическому существованию и, возможно, самой жизни.
