Таким образом, мы приходим к заключению, что алекситимия — необычайно эффективная защита от внутренней жизненности. Аффекты — одна из самых привилегированных связей между псюхе и сомой, между инстинктивным центром жизни и сознанием, которое должно организовать эти жизненные силы. То, что аффекты, предназначенные нести послания от тела или от внешнего мира сознанию, должны быть отделены или парализованы в своей связующей функции, как и в своем речевом смысле, это триумф сознания над инстинктивным и аффективным телом. Создание такой структуры, хотя ее корни находятся в самых ранних человеческих трансакциях, это работа всей жизни. Очевидно, что чем более хрупок субъект, тем сильнее защитная стена от коллапса. Пусть даже поддержание такой крепости может дорого обходиться с точки зрения физической или психической дезорганизации, пациент вполне может яростно сражаться против любой угрозы вторжения в эту твердо защищаемую структуру личности. В таких обстоятельствах мы должны относиться к этой массивной конструкции с уважением. Было бы более чем безрассудно прорубать в ней дверь или удалять ее любой ценой. Мы сперва должны убедиться, что такой пациент твердо намерен узнать о себе больше, но даже и тогда необходима осторожность. Может потребоваться большая предварительная работа, прежде чем такой пациент сможет увидеть природу своей защитной тюрьмы и меру своей неспособности переживать и выражать аффекты. Без внутреннего озарения об этих серьезных симптомах неожиданно освобожденный узник, может быть, и не сумеет собрать разрозненные слова, выдержать и использовать доселе задушенные эмоции без боли и страха, которые могут оказаться разрушительными для психической экономии. Сможет ли аналитическая ситуация предоставить ему достаточно сильное и «обнимающее» окружение, чтобы пропавшие или омертвевшие слова снова ожили?
Обсуждая тяжесть алекситимических симптомов, Сифнеос (Sifneos, 1973) однажды заметил, что чувства — самая типичная человеческая черта психической жизни, и утрата соприкосновения с ними — обесчеловечивающий фактор. Я бы расширила это, сказав, что типично человеческий фактор, яснее всего отличающий человека от животных, это использование речи и символического сообщения о потребностях, надеждах и желаниях. Именно через слова аффекты, в конце концов, крепко соединяются с психическими репрезентациями; слова связывают свободную циркуляцию примитивной аффективности и делают ее доступной для мысли, настоящей мысли, а не операционного мышления. Наша субъективная, сексуальная и социальная идентичность хранится в форме слов, чреватых эмоцией, собранных в течение жизни — сперва это были слова наших родителей, богатые аффектами предостережения или поощрения, позднее — дискурс общества, к которому мы принадлежим. Без слов мы не можем ни думать (разве что очень примитивно), ни обдумывать то, что мы чувствуем. Наши переживания тогда рискуют остаться бета-элементами Биона (Bion, 1962а, 1970). В таком положении другие должны «думать» за нас, или вместо нас «подумает» наше тело. Психический образ самого тела сделан из слов и покорен словам. То, как мы распорядимся словами, как используем их, чтобы общаться с самим собой и с другими, и определяет, что за человеком мы станем, и какой психоаналитический опыт нас ожидает.
Дети рано приучаются бояться эмоционального динамита, который несут в себе слова. Как и взрослые, они трепещут от угрозы унижения или угрозы их бросить, и боятся слов, которые выражают возможную утрату любви или нападают на их чувство реальности или личной идентичности. Они быстро приучаются применять слова как оружие и как защиту против обидных слов других. Каждый школьник знает стишок:
Sticks and stones may break my bones But words’ll never hurt me!
(Палки и камни могут переломать мне кости, но от слов мне ничего не будет.)
Великолепный пример отрицания! Американский поэт Огден Нэш, с характерным для великих юмористов интуитивным постижением человеческой слабости, выразил то, что «знает» каждый алекситимик:
Sticks and stones may break your bones But words can damn near kill you!
(Палки и камни могут переломать тебе кости, а слова, черт возьми, убьют!)
