ДжМ: Такими, какой иногда Вы видите меня?
Поль: (Долгая пауза.) Да, точно так! У меня разрушительный взгляд. Я только сейчас начинаю это понимать — я уродую взглядом все, на что смотрю. Господи, зачем я это делаю? В чем я упрекаю Вас? Я что, сердился на Вас сегодня, или раньше, когда Ваше лицо выглядело парализованным и вывихнутым? (Долгая пауза.) Вот, нашел! Я не могу вынести, когда Вы говорите мне всякие новые вещи — Ваши интерпретации. Ох! Я ненавижу их — особенно, если чувствую, что они важны и полезны мне. Насколько я себя чувствую неловко, Вы вообразить не можете. На самом деле, я не могу вынести, когда Вы успевате о чем-то первой подумать. (То есть, он не может вынести нарциссичексую боль, которую это ему причиняет.)
ДжМ: Словно Вы боитесь от меня зависеть? Будто у меня есть что-то, что может Вам понадобиться?
Поль: Точно! Особенно если это что-то, о чем я мог бы подумать сам. В такие минуты я готов разорвать Вас на куски.
ДжМ: Как маленький голодный ребенок, который может быть в ярости от того, что ему приходится зависеть от матери, от ее грудей, чтобы быть сытым? Мог бы он этого захотеть — «разорвать их на куски»?
Одни фантазии Поля о «черных кратерах» в женских грудях позволяют сделать эту символическую интерпретацию. Но следует упомянуть, что мать кормила Поля грудью более трех лет. Возможно, этот опыт и сделал такой тип фантазии более конкретным, чем у тех людей, которые не могут сознательно вспомнить свою ситуацию грудного кормления.
Поль: Вы знаете, я думаю, что это очень верно. И я ненавижу Вас за это. Вот дерьмо, почему я должен нуждаться в Вас?
Нарциссическая хрупкость Поля очевидна здесь, как и ее отношение к проблеме зависти, в кляйнианском смысле (Klein, 1957): травма своей инаковости (я — не другой), зависимость от атрибутов другого, которыми не обладаешь. Изначальное различие между двумя телами и вопрос их взаимозависимости — более глобальный и вызывает тревогу более захватывающую, чем фаллическая кастра-ционная тревога с ее фрустрирующей взаимной зависимостью от желаний друг друга. В своем архаичном начале «различие» (переживание отсутствия) не стало истинно символическим для Поля и, таким образом, не предложило ему вознаграждения в виде субъективной идентичности. Необходимые объекты неизбежно становятся для маленького ребенка объектами ненависти, как и любви. «Грудь» (понятие, а не конкретный частичный объект), с этой точки зрения, с самого начала — плохой и ненавидимый объект. И как таковой, он не может не вызывать мучительного страха, что он, этот источник жизни, может быть разрушен тобой же.
Младенец, чувствующий голод, одиночество или страх, не может вынести ни малейшей отсрочки. То, что Фрейд называет нормальным галлюцинаторным удовлетворением младенца, очень кратковременно, и ребенка скоро переполняет невместимый аффект, который можно назвать яростью или даже ненавистью. Фрейд первым также указал, что в этом состоянии ребенку-грудничку нужно срочно избавиться от мучающего образа груди-матери, с которым в данный момент связаны эти чувства. Желанная грудь (и все, что она в себе заключает) становится объектом ужаса, чьи репрезентации изгоняются из псюхе вместе с сопутствующим аффектом. Поступая так, младенец рискует одновременно разрушить часть достигнутого осознания эрогенных зон, возбужденных его потребностью. Наблюдения над крошечными детьми показывают, что младенец, который прождал кормящую мать слишком долго, переполнен яростью и горем, и склонен отказываться от груди, несмотря на голод. Таким образом, мы видим, что перед матерью в ее интимном общении с младенцем стоит деликатная задача. Она должна представлять собой не только все ценные качества «груди-вселенной» (пищу, тепло, нежность, жизнь и т.п.), но и должна в то же время быть той, которая помогает своему ребенку избавиться от преследующей и ненавистной груди, которую сам ребенок не сможет в одиночку изгнать без огромного психического ущерба. Таким образом, грудь одновременно становится образом идеализации и преследования.
