В следующем клиническом фрагменте Поль открывает, что определенные факторы, проистекающие из ранних младенческих травм, все еще действуют и, вероятно, должны проецироваться на любого, от кого он чувствует зависимость. Эти факторы также вносят вклад в то, что он избегает фантазий. Я считаю, что эти элементы, связанные с завистью в этом смысле (завистливая ненависть, рожденная от фрустрирующей зависимости от объекта, который кажется совершенно неподконтрольным) участвуют в создании так называемой психосоматической личности. Тем не менее, такие явления могут дать нам гипотезу, объясняющую отсутствие сновидческой жизни, так часто наблюдающееся у соматизирующих пациентов. Согласно Фрейду, сновидения начинают кристаллизовываться во время бодрственной жизни вокруг восприятий, мыслей, событий и чувств, ими вызываемых. Дневной остаток у пациентов вроде Поля скорее будет быстро выброшен из сознания, чем вытеснен и сохранен для создания из него сновидений. Возможно, что многие из таких людей испытывают мимолетные галлюцинащш вместо сновидений. Последующие отрывки из анализа Поля иллюстрируют такие моменты, когда восприятия внешнего мира переделываются в ответ на инстинктивные стимулы, но не получают ни психотической реконструкции смысла для их объяснения, ни защитной невротической конструкции. Вместо этого производятся операционные маневры, чтобы удушить зарождающийся аффект и стереть в порошок нежелательные идеи, которые, таким образом, отвергаются псюхе без всякой компенсации. Эту форму психического отвержения надо отличать от отрицания и отречения, защит от невротической тревоги; описанное здесь отвержение предназначено справляться с доневро-тической тревогой: нарциссическими страхами за целостность тела и Эго, ужасными садистскими фантазиями, связанными с архаичными сексуальными импульсами, и путаницей я-объект из самых ранних отношений мать-дитя.
В том месте сессии, где Поль начинает различать свой взгляд и свой страх перед взглядом на него, становится ясно, что он исключал из сознания все примитивные эротические и садистские импульсы, так что его восприятие других было соответствующим образом изменено. Неожиданно (и впервые) у него возникают ассоциации в связи с детскими воспоминаниями об отце в его самых невротических аспектах, в частности, о его жестком контроле над инстинктивными импульсами. Отец Поля был известен как «сильный и спокойный»: он уделял «особое внимание чистоте». Возможно, что Поль в этот момент цепляется за образ отца как «сильного и спокойного», чтобы укрыться от опасных фантазий о том, что он мог садистски нападать на тело матери. Поль продолжает описание отцовской заботы о чистоте за столом, по отношению к пище и (что производило на него самое сильное впечатление) серии навязчивых ритуалов вокруг дефекации и всего с ней связанного. Они, видимо, указывали на отцовскую (и, следовательно, сыновнюю) тревогу, связанную с любым анальным означающим.
Поль: Отец у меня так заботился о теле и грязи, что я никогда не мог вообразить, как родители вообще хоть когда-то занимаются любовью. Папа всегда грозно предупреждал об опасностях мастурбации и, что довольно забавно, в то же время толкал меня постоянно «быть мужественным». Я никогда не должен был забывать, что я «мужчина» — я должен был проявлять интерес к девочкам, фактически, должен был трахаться! Как тот мужской идеал, который был за рамками моих возможностей.
Портрет отца Поля (который в определенных аспектах напоминает одного из внутренних отцов психического театра Исаака, описанного в главе 4), заставляет, скорее, предположить, что отец, возможно, хотел, чтобы его сын вместо него воплотил в жизнь его гетеросексуальные желания, так чтобы он, через идентификацию, поучаствовал бы в этом гомосексуально. Такая гипотеза не противоречила бы явным признакам отцовского невроза и образу фальшивой «мужественности», исходящему из описаний Поля. Какова бы ни была внешняя ситуация, Поль чувствовал, что должен угодить отцу и вступить в гетеросексуальные отношения, и в то же время он нес в бессознательном глубоко архаичные страхи перед женским телом и полом — опасный, нападающий сексуальный образ, без ясной репрезентации отцовского пениса, играющего в нем воображаемую или символическую роль. Возможно, что «нормальная» сексуальность Поля расшевеливала непризнаваемые конфликты примитивного порядка. Когда они не переживались отстраненно, то были чреваты ядовитыми садистскими элементами, вроде фантазии, что его пенис — «раскаленное добела шило» (McDougall, 1978; 404-5), воткнутое в жену.*
Хотя Поль пытался примириться с мыслью, что у родителей должна была быть совместная сексуальная жизнь, поскольку у них были другие дети, а иногда он слышал странные звуки из их спальни — он часто, как я вспоминаю, говорил о взрывах рыданий матери, кото-
Год спустя Поля мучила навязчивая мысль, что он может «напасть на жену с сосулькой». Он полностью вытеснил прежние фантазии, и вместо них у него развился временный невротический симптом.
