Неспособный понять свои мощные и болезненные эмоции, Поль часто говорил, что видит мое лицо «вывихнутым» или «разбитым на разные планы». Это наполняло его ужасом, потому что думать об этом он не мог. Я воспринимала его «видение» во многом так же, как однажды — знаменитый портрет Пикассо «Плачущая женщина», чье изображение тоже смещено и разделено на многие планы, словно оно разбито на куски конфликтующими эмоциями любви и ненависти. В этом случае — это взгляд художника, который так увидел ее лицо и сумел сообщить свое видение нам. Несомненно, одна из исконных психологических функций художника — сообщить и сделать терпимыми такие болезненные видения и такие амбивалентные и неистовые чувства. Но Поль никогда не умел выдерживать неистовство конфликта, самостоятельно сообщать о нем даже себе, возможно потому, что ему не помогали в выполнении этой задачи тогда, когда это было важнее всего для него. Ибо, фактически, задача матери — сделать терпимыми примитивные (первичные) эмоциональные переживания своего младенца. Это она — тот главный художник, который должен придать смысл неистовым чувствам и сделать выносимым для психики все, что неприемлемо и непереносимо для нового человеческого существа. Из-за трудностей в ранних отношениях с матерью эта защитная внутренняя структура отсутствует в психическом складе Поля. Среди результатов этого — неумение отличать внутреннюю реальность от внешней и страх, что яростные и враждебные импульсы будут реализованы от одной мысли о них.
Примитивная и сгущенная эдипальная организация Поля, исполненная садизма и построенная во многом вокруг присутствия/от-сутствия груди-матери, была переработана очень мало, и создавала для него преследующие видения внешнего мира. Однако его способность изгонять тревожные восприятия из псюхе позволяла ему держать преследующие идеи на расстоянии. К его архаичной сексуальной фантазии была привита взрослая сексуальная жизнь «Фальшивого Я»; отец, хотя и лишенный символического значения во внутреннем мире Поля, тем не менее, подстрекал своего сына к «мужественности» и, тем самым, к определенному фаллично-генитально-му соответствию, взращивая некую псевдогенитальность и псевдонормальность.
Отец с «двойными сообщениями» может заставить ребенка прятать фундаментальный слой смертельной тревоги, которая при этом не сможет достичь никакой психической репрезентации. Мы можем подытожить бессознательную дилемму Поля (и многих других, на него похожих) так:
Опасно и даже смертельно для меня любить женщину и вступать в сексуальные отношения с ней. Я не только рискую разрушить ее, но и она в ответ может меня разрушить. Но отец заставляет меня «быть мужчиной», заставляет убить мать и толкает к собственной смерти (к смерти, которой он, наверно, боится, и хочет, чтобы я умер вместо него).
Это и есть «капкан» отцовского сообщения.
Отец, с его собственными невротическими страхами, мог предлагать сына матери как фаллическую компенсацию, играющую роль залога, гарантирующего, что он останется цел. В любом случае, очевидно, что у Поля не развилось твердых защит против фаллической кастрационной тревоги и он испытывал неисчислимые страхи в своих сексуальных и любовных отношениях, что и создавало повторяющиеся травмы «актуального» характера, в том смысле, который этому термину придавал Фрейд.
Кастрационная тревога Поля, глобального и примитивного характера, переживалась как неопределенная и затопляющая опасность — превращение в жидкость внутренности женского тела. Неудивительно, что такая озабоченность также пробуждала в Поле страхи за собственную телесную целостность, часто представленные, как распадение на части, взрыв или растворение. Ряд ипохондрических тревог, ясно отличавшихся от его озабоченности своими психосоматическими недугами, начал теперь выходить на передний план. Несколько сессий он ожидал, что подхватит вирусный грипп; потом был убежден, что он стал жертвой рака кожи; затем его заботили проблемы со зрением. Последние, наконец, взяли верх, и возбудили тревогу в такой степени, что он, в конце концов, выдал настоящий истерический симптом; к этому важному эпизоду я вернусь позже.
Поль начал сессию, рассказав о парочке, которую о встретил, о чувстве, что его жена выглядит довольно «пришибленной», добавив: «Один вид парочки вызывает у меня жестокую мигрень». Он продолжал, заметив, что и я, видимо, не очень хорошо себя чувствую. Думая, что он, возможно, готов связать свои ипохондрические фантазии с желанием-и-страхом напасть на женщину, я привлекла его внимание к факту, что нападение происходит или на его, или на женское тело.
Поль: Вот те на! А теперь и Вам досталось. Не надо мне даже думать о таких вещах, не то Вы и впрямь заболеете. Я ужасно боюсь таких мыслей, знаете. (Он все еще оптимистично всемогущ, но все-таки открывает свою деструктивную, и ненавидимую за это, часть самого себя.)
ДжМ: Вы боитесь, что ваши мысли волшебные и сами собой исполняются?
