Эта «дезорганизация» в голове у Поля указывает на творческий сдвиг. Я вспоминаю о сессиях (McDougall, 1978), на которых Поль хотел переложить на меня свою «дезорганизацию», надеясь, что у меня «голова расколется надвое». Даже тогда такое желание было для него новым и творческим приключением в его психическом опыте, так как именно в то время он начал позволять своим аффективным переживаниям принимать психическую форму; он заинтересовался этими репрезентациями, хотя и чувствовал себя на краю бредовых переживаний. Фактически, он пересекает границу между чисто телесным ощущением («что-то сжимается у меня в желудке») и переводом этой соматической репрезентации в аффективную, которую уже можно назвать, символизировать, вербализовать и переработать. В настоящий момент Поль рассчитывает, что аналитическая ситуация и отношения будут служить «щитом», защищающим его от эмоционального потопа, что является материнской функцией, которую во время его раннего детства, вероятно, не смогла в полной мере выполнить его мать. Поль сейчас надеется, что анализ придаст структуру и поможет найти слова для того, что он переживает, так что он сумеет преодолеть свой страх сойти с ума.
Для такого опыта психического роста неизбежно нужен другой человек, так же, как детям требуется кто-то, кто бы назвал их эмоциональное состояние и поместил его в контекст, в котором оно может быть утилизировано мыслительным процессом. Существенно необходимо, чтобы мать при случае говорила ребенку: «Ты огорчился... Наверное потому, что...», — когда она чувствует, что ребенок борется с эмоцией и может только отыграть ее, еще не имея необходимых средств, чтобы над ней размышлять и вмещать ее. Слова — бесценные вместилища! Если мать, вместо этого, отрицает очевидную эмоцию ребенка или настаивает на том, что аффективное состояние должно быть совершенно иным, чем оно есть на самом деле, то есть риск, что ребенок вырастет, отрицая свою аффективную жизнь, и не будет соприкасаться с важной сферой своей психической реальности — фактически, не сможет думать об эмоционально значимых событиях в собственной жизни.
Все более сложная психическая переработка теперь привела Поля к связи телесной реальности и жизни его воображения. По мере того, как он набирался храбрости для все более свободного выражения своих эмоциональных переживаний, его соматические восприятия постепенно становились символическими, а соматизация слабела. Но путь был труден. Часто его переполняли ужасные «видения» своего тела или тел других людей, разорванных на куски или плавающих в бесконечном пространстве. «Видения» вызывали сильную панику, но эти переживания были все короче. Доминировали анально-садистские образы. Он двигался от метафор фекальной атаки, взрывающихся тел и разорванной кожи к фантазиям об опустошении тела женщины, лишение его содержимого через секс с ней. Так анальный садизм начал принимать эротический оттенок и привел его к ужасным и возбуждающим фантазиям о любовном поедании экскрементов партнерши или таинственном и страстном поглощении ее физиологических жидкостей. Он иногда говорил, что эти эротические фантазии сводят его с ума, но мог видеть маленького ребенка внутри себя, зачарованного любыми зонами и всем содержимым тела, как своего, так и обоих родителей.
Поль: Забавные вещи происходят. Я начинаю испражняться впервые в жизни. Совершенно новое переживание. Я и отчета себе не отдавал раньше о дефекаци. Где я был все это время?
Может показаться, что Я Поля не владело собственным телом или не признавало его анальной и уретральной функций. Оно то ли принадлежало кому-то другому, или не существовало психически. Эти переживания приближаются к бредовым. Через медленное построение телесных драм и открытие зон стало возможно реконструировать утраченные детские фантазии Поля. В частности, в это период была важна способность связывать анальный продукт как драгоценный любовный подарок с его противоположной частью, фекалиями как садистским оружием, которое может производить опустошения в собственном теле или теле другого. Стало очевидно, что анально-эротический подарок был строго запрещенной связью с матерью, а анально-садистское оружие, на другом уровне фантазии, использовалось против нее со страхом, что она опустошит его («вымотает ему кишки») и наполнит его стыдом. Для Поля было открытием, когда он понял, что эта замысловатая серия фекальных фантазий нашла отклик в той необыкновенной важности, которую придавал его отец анальному функционированию. Таким образом, мы смогли исследовать сложную мозаику инфантильной сексуальности Поля, со всеми ее сложностями, а также его детский нарциссизм с его тонким экономическим балансом; они были вплетены в его соматическое Я, вместо психического включения в обращение. Все глубинные сценарии относились к крайней опасности, которая могла возникнуть в любом обмене между двумя людьми. С этих пор мы следовали двум сценариям одновременно — отношения между одним телом и другим, независимо от пола, и отношения между телами разного пола.
