Аналитический материал этого периода, во многом ограниченный фекальными метафорами, воспринимался Полем с большим трудом (и так это бывает с большинством анализируемых). В классической манере он привел к символическим цепочкам, вроде анус-вагина-фекалии-сперма или грудь-сосок-глаз-зрачок, а от них к его затруднениям в работе, в особенности в интеллектуальной и творческой деятельности. Важным фактором было то, что репрезентация анального частичного объекта теперь существовала для Поля психически. Так как фекалии для каждого ребенка являются фундаментальной бессознательной репрезентацией объектов обмена в психическом пространстве, которое отделяет одного индивида от другого, наше аналитическое исследование в этой фазе несомненно внесло вклад в то, что Полю теперь было легче общаться с коллегами, друзьями и семьей, и, в общем, с собственным телом. В конце концов он связал анально-эротическое исследование со своей матерью и ее телом.
Поль: Я все думаю о ней и о своем ужасном детском любопытстве — особенно о желании увидеть, как она ходит в туалет. Я теперь могу вообразить ее, как она испражняется и это нежный образ. Она выглядит — как это сказать — очень женственно. Неожиданно ее тело больше не отвратительно для меня.
Поль способен принять женские гениталии, но при условии, что он добавит дерьма. Теперь он позволяет себе воображать такие вещи, и, таким образом, готовит почву для мышления о генитальных отношениях.
Поль: Я думаю о фотографии матери. Я как-то целый час ее проискал. Боже, какой хорошенькой она была! Молодая, смеющаяся — а я слдвно и забыл эту мать. Господи, я вижу эту фотографию перед собой, но что-то ужасное случилось — у нее на лице усы!
Экранирующая функция, которая в норме блокирует первичный процесс мышления, снова временно отброшена; сноподобная активность неожиданно занимает место мышления. В этом случае мы видим, что действуют и сгущение и смещение: смещение анально-фал-личного объекта и сгущение смыслов, что позволяет нам увидеть, что Поль снова дополняет женский половой орган анальной производной отцовского фаллоса; он заимствует символ маскулинности, чтобы выдвинуть его на сцену.
Поль: Бедная мама! Почему я тебя так измордовал? Я ведь даже волосы ей спутал и закрутил.
ДжМ: Это Вам что-нибудь напоминает?
Поль: Да! Я так играл с сестрой — рисовал ей гитлеровские усы на лице. Но это же не Гитлера усы, а отца. Бедная мамочка — чего я вдруг так тебя обезобразил?
ДжМ: Словно мать становится безобразной, стоит вмешаться отцовскому образу?
То, что последовало за этим сном-видением, позволило нам понять, что с детской точки зрения Поль воображал свою мать как «испачканную» и «обезображенную» сексуальными отношениями с отцом. Тревожная реакция на ее телесные болячки («сухую кожу», «прыщики» и т.п.) была порождена фантазией, что она была заполнена фекально-фалличным отцом, что вызывало чувство чуждости и отвращения и желание отвергнуть любой физический контакт с ней (в то же время желая его). Поль был не способен сконструировать эдипальную ситуацию, которую можно было бы вообразить и обдумывать, и, в конце концов, вытеснить. Это могло бы привести к признанию своей зависти к родительской паре, которая, в свою очередь, могла бы позволить ему создать истинную вторичную идентификацию с отцом и отказаться от удовлетворения инцестуозной любви к матери. Но ничего этого не случилось. Вместо этого, он был одержим завистливым желанием разрушить объекты желания, которыми он не обладает. Вместо формирования невротической конструкции для защиты от эдипального поражения, Поль стал ареной примитивных сил, которые его Эго не контролировало. Он реагировал на поступающие восприятия и создающиеся ситуации, которые легко могли пробудить его завистливые желания и ужас возмездия, скорее как тот, у кого Роршаховские пятна вызывают аффект-шок — черное тут же представляет собой фекалии или смерть, красное становится кровью или убийством и т.п. Возможно, что такое психическое функционирование тесно связано с архаичным опытом, а также с феноменами актуальных неврозов, с их необъяснимыми вспышками неуправляемой тревоги или внезапной депрессии, поднятой повседневными событиями и восприятиями, о которых индивид не отдает себе отчета, потому что они были не допущены в сознание.
Становится очевидно, что до анализа Поль всегда умудрялся сделать бессмысленным любое восприятие, способное возбудить сильную эмоцию. Соответственно, его соматическое Я одно было призвано реагировать на такие опасные ситуации. Открытие этой психосоматической защиты было одним из плодов его аналитического опыта. Взрывы переполняющих его эмоций и психотический ужас на определенных сессиях, эквивалентные неврозу тревоги, можно также рассматривать как архаичную форму истерии, но такую, где угрозе подвергается, скорее, не сексуальное желание, а само субъективное существование.
