(начало на стр. 208) почти трехлетний, приехал ко мне в гости со своими родителями. Дочка жаловалась, что он не дает всей семье спать неделями, потому что «в его комнате полно чудовищ». Я взяла на себя ответственность за попытку смягчить страхи Джошуа, сказав ему, что чудовища — его собственность. Они живут только у него в голове, и он может их позвать домой, когда захочет, и даже уложить спать. Он посмотрел на меня недоверчиво и указал на свою голову. Затем пообещал, что постарается уснуть. Я покинула его весьма собой довольная, но через пару минут он позвал меня обратно ■ «Баба, баба, иди скорей — чудовища лезут у меня из ушей!» Он все еще видел их. Очевидно считая, что я сумасшедшая, он отчаянно попытался, как это делают все дети, соответствовать моей теории!
Однако гипотеза не дает никакого ответа на вопрос, почему определенные пациенты неспособны вмещать и, в конце концов, вытеснять обстрел мыслями и аффектами, вызванными восприятиями, идущими из внешнего мира или из внутренней инстинктивной сферы. Без восстановления утраченного материала в форме сновидений, фантазий, сублимационной деятельности или же бреда, сознание лишено возможного обогащения. Среди возможных факторов, ведущих к такого рода неудаче, — неумение субъекта отличать внутреннюю реальность от внешней, другими словами, продолжение детской веры во всемогущество мыслей и желаний. Когда пациент считает, что стоит ему что-то вообразить, как оно тут же и случится, то при этом реальности смешаны. Столкнувшись с такой проблемой, субъект должен с этих пор избегать чувств и фантазий, чтобы защитить себя и свои внутренние и внешние объекты от того, что может им угрожать.
Это снова приводит нас к опыту раннего детства, когда заботящийся родитель, который вызывает у младенца чувства ярости, фрустрации и ненависти, при этом еще и тот, кто дает своему ребенку удовлетворение, радость и умиротворение. В неустанном поиске покоя и удовольствия, младенец в конце концов создает единый образ матери, что подразумевает в то же время приобретение единого образа себя, не только своего тела как целого, включающего чувствительность к либидинальной стимуляции, но и своей псюхе как вместилища, в котором возможно удерживать и перерабатывать противоречивые эмоции любви и ненависти, сосредоточенные на личности матери. У пациентов вроде Поля эта внутренняя структура отсутствует.
Мы опять вернулись к размышлениям о факторах, которые способствуют такому тупику в психическом функционировании и провалу матери в роли фильтра или защитного экрана для своего младенца. Внешняя реальность — это абстрактная единица, которую нужно сконструировать; она не существует сама по себе. Ранние отношения между матерью и младенцем играют фундаментальную роль в этом аспекте функционирования Эго.
Принимая во внимание те трудности, которые испытывал Поль, овладевая своим видением внешнего воспринимаемого мира, в то время как внутренние психические толчки постоянно проникали в его восприятие внешнего мира, его признание, что это он «меняется», а не жена, когда он испытывает нарциссическую боль, это важный шаг вперед. Пока он не смог вербализовать свое чувство ярости и деструктивные побуждения, направленные на жену, и, наконец, соединить их в фантазии о завистливых атаках на всех женщин, у которых имеется, по его ощущению, то, чего у него нет, он должен был, вероятно, вновь и вновь переживать свои аффективные бури как псевдовосприятия, при которых менялся не он, а объект, возбудивший его. К этой серии фантазий добавилось, в конце концов, открытие Полем архаичных либидинальных желаний, включенных в его «атаки» на женское тело, и оно позволило ему понять, что «слепое пятно» теперь служит тому, чтобы исключить женщину как сексуальный объект вместе со сложными желаниями, на нее направляемыми.
Следующий фрагмент ясно иллюстрирует, как предшествующий материал впервые позволил доступ к анализу настоящего эдипаль-ного материала.
Поль много думал о своей скотоме и наконец приобрел четкое знание, что он один отвечает за создание своих разнообразных феноменов псевдовосприятия. На этой сессии он пытается открыть, что же в женском теле так его тревожит.
Поль: Я слабее всего, когда занимаюсь любовью — а женщина становится ужасно опасной в такие моменты, и я только сейчас стал полностью это понимать. Я стал очень бдительным... Ух! Пятно... я даже не знаю, что собирался сказать. А, да, женщина — вот так-то. Я съезжаю по опасному склону, говоря об этом. Я на самом деле должен стараться не думать об этом.
ДжМ: Так Вы опять прибегли к скотоме? Каждый раз, как Вы подходите к пугающим мыслям или чувствам, вы рисуете на них пятно — вроде превращения женщины в опасный склон?
Поль: Вот! Но это идет и дальше того. Скотома мучает меня: я уверен, что это способ не видеть, то есть, не знать чего-то. А вот чего, я и не знаю, в том-то все и дело. В такие минуты я и мучаюсь ужаснее всего, просто наполняюсь сумасшедшим первобытным страхом.
