Дорога на вершину холма занимала от силы минут пять, и то лишь из-за очень крутого склона. Обычно я шел по тротуару, хотя мог бы, не опасаясь, шествовать прямо по проезжей части – ею в наших глухих краях пользовались нечасто. Вдоль дороги кладбище огибала кованая ограда, оканчивавшаяся двумя каменными колоннами с фонарями на каждой из них. Между колоннами возвышались широкие и такие же кованые ворота. Дорога продолжалась дальше, чтобы затем спуститься с другой стороны холма. Домов там уже не было: кладбище венчало собой окраину города и существовало на вершине холма испокон веков. Не исключаю, что размерами оно превосходило весь наш городок – недаром же говорят, что мертвых больше, чем живых. В самой дальней, северной части кладбище постепенно поглощал дремучий лес, не гнушающийся прибрать к рукам самые старые захоронения.
Я остановился под ветвистым кленом, чтобы рассмотреть заинтересовавший меня старинный памятник. Уже и не помню, что именно привлекло мое внимание. Разглядывая полустертые надписи на поросшем мхом камне, я задумался, и поток мыслей унес меня в далекие дали…
– Когда-то в нашем городе был свой театр, – хрипло произнес кто-то за моей спиной.
Обернувшись, я увидел Фирса. Он стоял в паре шагов позади меня. Его жидкие, полностью седые волосы прятались под рабочей кепкой. Глаза были устремлены на памятник.
– Театр сгорел много лет назад, – задумчиво продолжал старик. – Отстраивать его так и не стали, слишком дорого. Так вот, он был там звездой. – Фирс кивнул на могилу. – Главный актер. Красавчик. Все женщины сходили по нему с ума. Но единственное, что его интересовало, – это театр. На сцене он не просто играл, а по-настоящему вживался в роль. Трагедии и радости своих героев переживал как свои собственные. А потом… Потом случился пожар.
Фирс вздохнул.
– После пожара все изменилось. Работы всей его жизни не стало в одночасье. На какое-то время он уехал, решив попытать счастья в больших городах. Но в тамошних театрах не задержался, вернулся обратно. По его словам, играть он больше не мог. Рассказывал, что на чужой сцене чувствует себя скорлупой, словно от его прежнего таланта осталась лишь тонкая внешняя оболочка, а вся суть куда-то ушла. Ничего другого делать не умел, да и не хотел. Начал пить. Дошло до того, что в последние годы он играл шута на ежегодном городском карнавале, пока окончательно не спился. Но знаешь, что я тебе скажу, сынок? По-настоящему он умер в тот день, когда сгорел наш театр. Не в прямом смысле, а метафизически. Без театра это был уже не он. Тогда ушла сущность, ушел его мир. Осталась только бессмысленная скорлупа.
Наступила пауза. Где-то в широких ветвях над нашими головами каркнул ворон.
– Интересная история, – сказал я просто для того, чтобы прервать затянувшееся молчание.
– Таких здесь много. – Фирс обвел рукой кладбище. – Запомни мои слова, сынок: под каждым памятником покоится не только разложившийся скелет. То лишь физическая оболочка, скорлупа. Гораздо важнее другое – когда умирает человек, вместе с ним умирает целый мир. Взгляни на это надгробие. Что ты видишь на нем? Имя и две даты с черточкой между ними. Все. Сухой остаток. Разве к этому сводится человеческая жизнь? К этой черточке? Только представь, сколько мыслей посещало голову человека при жизни, сколько чувств он испытал, сколько поступков совершил. Все его стремления, убеждения, мечты, размышления, все самое важное и ценное, что согревало, а порой разрывало сердце на кусочки – все уходит куда-то за пределы нашей реальности. Я не знаю, куда именно, но скажу тебе вот что: дверь на ту сторону – она здесь, у нас под ногами. Любое кладбище похоже на вселенную: под каждым надгробием покоится отдельный мир. Не счесть, сколько покинутых, умерших миров веками соседствуют здесь друг с другом…
Признаться, глубина рассуждений старика меня удивила. Сам я в то время всерьез увлекся метафизикой, под влиянием которой и написал свои первые произведения. Речи Фирса легли на благодатную почву, задели какую-то струну в моей душе.
Тем временем старик с кряхтением опустился на колени перед могилой актера и принялся аккуратно счищать с надгробия налипшую грязь и мох.
– Разве мертвым не все равно, как выглядит их памятник? – с юношеской бестактностью заметил я.
– Мертвым – да, – ответил Фирс, не оборачиваясь. – А живым – нет.
Лишь много позже я понял, что он имел в виду в первую очередь себя. В этом был весь Фирс. За кладбищем он ухаживал с нежностью, как за приболевшим ребенком, которого у него никогда не было.
***
В свете последовавших событий многие задавались вопросом – как долго Фирс работал сторожем кладбища на вершине холма? Обычно слова повисали в воздухе, словно затрагивали что-то неуместное или неприличное, о чем не принято говорить в обществе.