Все шло замечательно: донаты сыпались регулярно, реклама заказывалась, лайки ставились. Вплоть до того момента, когда Потехин понял – он не знает, о чем еще написать. Поток идей иссяк. Разум напоминал высохшее устье когда-то широкой реки. В отчаянии он решился перечитать истории, что время от времени приходили от подписчиков. Иногда он публиковал и их – но только те, что содержали фотографии, да и то после тщательной редактуры. Как назло, среди недавних писем и сообщений не нашлось ничего даже мало-мальски стоящего. Истории подписчиков либо плагиатили его собственные старые рассказы, либо были и вовсе нечитабельными.
Проблеск надежды замаячил перед Потехиным совершенно случайно. В тот вечер они с компанией праздновали день рождения Кости, с которым Потехин дружил еще со школьных времен, и даже теперь, спустя семь лет после выпуска, поддерживал связь. Костю, работавшего санитаром в морге, после немалого количества выпитого потянуло на профессиональные страшилки. Под общий смех и улюлюканье он рассказывал, как санитары иногда находят каталки с трупами не там, где их оставляли. Мертвецов же порой и вовсе обнаруживают лежащими на полу, будто те сами встают и разгуливают по помещению.
Не смеялся только Потехин. Он слушал с открытым ртом, а той же ночью, вернувшись домой, написал цикл историй про морг от лица якобы работающего там санитара. Получился мини-сериал, который – Потехин чувствовал – наверняка понравится подписчикам. В современном мире лучше всего работает именно сериальность.
Оставался последний нюанс – фотографии. И Потехин знал, где их достать.
Костя выслушал его просьбу и любезно пригласил тем же вечером в морг, где заступал в ночную смену.
– Фотографируй сколько влезет, а я пока отойду, нужно пару отчетов по работе закончить, – бросил он и оставил Потехина в секционной одного.
Запечатлев холодильные камеры и многочисленные инструменты на металлических подносах, он перешел к главной цели своего визита – трем каталкам, накрытым белыми простынями. Потехин заснял их со всех возможных ракурсов, после чего замер в нерешительности. Уж очень ему хотелось взглянуть на настоящий труп. А если удастся еще и сфотографировать…
Воровато оглянувшись, он подошел к ближайшей каталке. Лежавший там покойник едва на ней помещался. Огромное пузо топорщилось под простыней, как воздушный шар. Пятки едва не свешивались через край. Одной рукой Потехин приподнял край ткани, а другой направил камеру на лежавший под ней труп мужчины.
Наводя резкость, он вдруг заметил, как закрытые веки мертвеца шелохнулись.
Потехин поспешно убрал телефон. Показалось?
Рука, придерживавшая простыню, задрожала. Потехин вновь поднял камеру и уже почти сделал снимок, когда тело на каталке дернулось. Глаза, будто по щелчку, открылись. Мясистая голова повернулась и уставилась прямо в объектив камеры. Мертвец улыбнулся, обнажив щербатый рот с редкими гнилыми зубами.
Крик застрял в горле, когда мертвец схватил его за предплечье. Последнее, о чем успел подумать Потехин – все в этой жизни познается в сравнении. Проблема отсутствия идей теперь отнюдь не казалась серьезной…
***
– Твою мать! – Костя схватился за голову, разглядывая мертвого друга.
– Да, некрасиво получилось… – почесывая широкий затылок, пробасил Валера, второй санитар ночной смены, так удачно сыгравший роль ожившего трупа. – Кто ж знал, что у него сердце слабое…
– Нахера ты вообще его за руку схватил? – продолжал кипятиться Костя. – Теперь проблем не оберешься. Вылетим с работы как нехер делать…
Ни один из санитаров не видел, как накрытое простыней тело на каталке позади них медленно приняло сидячее положение…
Марья Семеновна Глушакова торопливо установила табуретку на привычное место у входной двери. Прикрыла поверхность подушкой, после чего опустила на табуретку правое колено и нетерпеливо прильнула к глазку.
В жизни Марьи Семеновны, бывшей во всем самой обычной, если не сказать заурядной, пенсионеркой, имелось одно тайное удовольствие, «хобби», как выражалась современная молодежь. Состояло оно в наблюдении за лестничной клеткой через глазок. Пожалуй, «наблюдение» – слишком красивое слово, даже сама она это признавала. Уместнее было назвать это подглядыванием за соседями.
Так уж получилось, что для подобных целей ее квартира подходила как нельзя лучше. Расположенная на первом этаже, она позволяла не только видеть в глазок всех, кто заходит в подъезд, но и в деталях рассмотреть каждого на площадке перед лифтами. Времени хватало даже на тех, кто пользовался лестницей. Десятка секунд, что тратит средний человек на проход от подъездной двери до ступеней, было более чем достаточно, чтобы с уверенностью судить о содержимом каждой сумки. Не последнюю роль здесь играл современный широкоугольный глазок, установленный еще при жизни мужа якобы против потенциальных воров.