Я погладила ее по голове, но она в бешенстве оттолкнула мою руку.
– Жанна! – тихонько позвала я. – Жанна, так нельзя! Мы ведь договаривались никогда не ссориться, что бы ни случилось!
Жанна молчала, отвернувшись.
– Если ты сейчас меня бросишь, я, конечно, не умру, но буду очень скучать и вообще…
Я протянула к ней руку, но она вновь оттолкнула меня с раздражением и злостью. Я отступила, но немного погодя вцепилась в нее и отчаянно зашептала:
– Ответь мне! Чего ты молчишь? Чего толкаешься? Не можешь ты со мной так поступать, потому что, кроме тебя, у меня никого на свете нет!
Мой голос предательски задрожал, я уткнулась в спальный мешок и беззвучно заплакала. Жанка сразу повернулась ко мне и крепко меня обняла. Через несколько минут мы уже мирно шептались и вовсю уплетали подаренный мне шоколад.
С того памятного вечера моя лагерная жизнь изменилась к лучшему, как будто из-за клубящихся грозовых облаков наконец-то проглянуло ослепительное летнее солнце. Жанна почти смирилась с нынешним положением дел, по крайней мере она прекратила злословить, смягчилась по отношению к Андрею и даже умудрилась настроить Васю на мирный лад, в результате чего ее кавалер перестал тяжело дышать в присутствии соперника и не бросался на Андрея по ничтожнейшему поводу. На сцене Андрею и Васе приходилось изображать друзей – Ромео и Меркуцио, – и на всякий случай мы с Жанкой дежурили на каждой их совместной репетиции, будто стража, готовая в любую минуту броситься на помощь и растащить дерущихся, но мальчики с достоинством перенесли это испытание. А у нас с Андреем сложились чрезвычайно удобные для работы шутливые приятельские отношения. Правда, все вокруг болтали о нас всякие глупости и считали нас влюбленными, но, к счастью, Андрея это не раздражало и не сбивало с толку, а уж меня тем более. Петровна оценила наш совместный труд: что-то похвалила, где-то поправила, объяснила, как лучше воплотить задуманное.
И вот наступил долгожданный день премьеры. Еще с утра на генеральной репетиции я почувствовала, как меня захлестывает волнение. Накануне ночью я долго не могла уснуть и промаялась чуть ли не до рассвета, переживая предстоящее выступление и свой первый в жизни выход на сцену в главной роли. Удастся ли мне вдохнуть душу в сложную, продуманную нами конструкцию под названием «Джульетта»? А вдруг зрители ничего не поймут и не оценят? Я ведь и в самом деле такая серенькая и неприметная! Прав Андрей: меня из второго ряда не видно! Придется наизнанку вывернуться, чтобы заметили! В результате на заключительную репетицию я примчалась, охваченная паникой, и, что называется, пошла вразнос: я переигрывала, забывала шагать навстречу Андрею, зеркалить его жесты, а в конце даже умудрилась запнуться в словах!
– Юля! – громко восклицала Петровна, воздевая руки к небу. – Ю-лень-ка! Ты что творишь-то? Успокойся, родная, не гони коней! Ты ж нам весь спектакль угробишь своими «страстями»!
– Я с самого начала это предвидел, – угрюмо прокомментировал мое выступление Андрей. – Она безнадежна: и своего ума нет, и дрессировке не поддается! И зачем я на нее столько времени убил! Ведь каждый вздох ей расписал! Каждое слово обсудили! А она опять за свое!
– А ты помалкивай! – прикрикнула на него Петровна. – Надо бы успокоить девчонку, а он еще и нагнетает! Юлёк, иди погуляй пока! Расслабься, подумай о чем-нибудь приятном! А вечером чтоб без нервов, поняла?
Я кивнула и, умирая от стыда и тоски, убежала к озеру. Поплакав там недолго в полном одиночестве, я постепенно успокоилась, опомнилась и, внимательно рассмотрев свое отражение в озерной глади, тихо и жестко сказала себе, что я не красавица и не «звезда», чтобы с первого взгляда покорять залы; что в спектакль меня изначально брали поддержать Андрея – только и всего; что моя задача – четко и внятно исполнить то, чему меня научили, а уж как на это отреагируют зрители – меня не касается. Пусть Петровна беспокоится о произведенном впечатлении, а я – исполнитель чужой воли, не больше и не меньше, и должна просто выйти и отработать как следует, ни на что не отвлекаясь и не выпрыгивая из платья от излишнего усердия.
Теперь, когда буря внутри меня улеглась, я почувствовала какую-то уверенность, как будто я тонула в бушующем море и вдруг ощутила твердую почву под ногами. У меня даже появились посторонние, не относящиеся к премьере мысли, например о том, что спинка жука-солдатика, бегающего по моему рукаву, похожа на африканскую маску и что неплохо было бы сейчас попить холодного молока.
Вечером я вышла на сцену как ни в чем не бывало, с первого же вдоха вошла в образ и ни разу не отвлеклась, прислушиваясь к внутреннему ритму действия, задаваемому Андреем. Андрей играл потрясающе – гораздо лучше, чем на репетициях, – но меня это ничуть не смущало и не напрягало: я запретила себе гнаться за ним в попытке блеснуть и отвоевать симпатии зрителей. Вместо этого я продолжала послушно изображать покорную и безропотную Джульетту, постепенно набирая обороты и в каждой следующей сцене прибавляя по чуть-чуть.
