П а р а м о н о в (Леле). В медсанбат, живо! (Дает ей записку.) Узнайте, где он, этот госпиталь.
Леля уходит.
К о с т е н к о (вспомнил, расстегивает гимнастерку). А ось це Василю немецкая дивчинка подарила. (Отдает Парамонову свернутый в трубочку листок.) Тильдхен.
Парамонов, с любопытством развертывает листок, смотрит и вначале, как говорят в таких случаях, не верит глазам своим. Костенко настороженно следит за тем, как Парамонов еще и еще всматривается в раскрашенный акварельными красками листок. Парамонов в волнении провел ладонью по лбу.
(Встревожась.) Что это вы, товарищ капитан?
П а р а м о н о в (растерянно). Не могу понять! Копия моего рисунка детских лет. (Смотрит.) Да, точнехонькая копия!
К о с т е н к о (заглядывает). Ленин…
П а р а м о н о в. На Красной площади, в девятнадцатом… Откуда это в Берлине?
К о с т е н к о. Может, в журнале печатали?
П а р а м о н о в. Нет-нет! Незрелый детский рисунок. Но я никогда не расставался с ним. С него начался художник Парамонов. (Как бы припоминая.) Не расставался. А когда я уходил на войну, Сашка поклялся, что сбережет… И вот… (Всматривается в рисунок.) Тоже, видно, детская рука…
К о с т е н к о (смотрит рисунок). А по-немецки что написано?
П а р а м о н о в. Не Сашина рука. (Читает по-немецки, затем переводит.) «Детей надо вперед, обязательно вперед, сказал Ленин, и только вперед!..» Эти слова Саша узнал от меня. (Шагает, затем останавливается, глухо.) Гнат Денисович, мой рисунок могли отнять только у… мертвого мальчика… Такова… печальная логика. (Отвернулся.)
К о с т е н к о (подошел, тронул его рукой за плечо). И повеселей логика есть, Тимофей Иванович. Хлопчик сам портрет отдал.
П а р а м о н о в (взметнулся). Врагу?!
К о с т е н к о. Другу.
П а р а м о н о в (с горечью). В Харькове?
К о с т е н к о (после паузы). А колы… тут, в Берлине? (Его осенила мысль.) Чего тут долго балакаты? Дивчинку спросим.
П а р а м о н о в. Какую дивчинку?
К о с т е н к о. Что в подвале. И от Матери, может, что узнаем! (По-строевому.) Разрешите… (Запнулся.) быть свободным? Поскольку я… вроде раненый.
П а р а м о н о в (внятно). Оставайтесь здесь.
К о с т е н к о. Я ж не в одиночку, товарищ капитан! Со мной Танкулаев поползет, с открытой душой!
П а р а м о н о в. Вот что, сержант. Если вы хоть шаг сделаете в сторону подвала, я вас… отправлю в трибунал. И любого, кого вздумаете подговорить.
К о с т е н к о (взволнованно). Так ведь когда огонь прекратится, жинки заберут детей из подвала, и тогда ж мы…
Зуммер телефона.
П а р а м о н о в (берет трубку). Я… Незабудка слушает… Сию секунду проснулся, товарищ Третий… Что?.. Прекрасно чувствую себя… Конечно, четыре часа беспробудного сна!.. Так… Так… С левого фланга?.. Понятно. Библиотеку разрушить не дадим. Только бы танкисты не замешкались… Здравия желаю. (Положил трубку.) Я на энпэ, а вы, Костенко, тут за связиста побудьте.
К о с т е н к о (хмуро). А как же будет, товарищ комбат?..
П а р а м о н о в (взяв фуражку и планшет). Вернется Леля — все равно оставайтесь здесь.
К о с т е н к о. Слушаюсь, товарищ комбат.
П а р а м о н о в. Жаркое дело предстоит — понадобитесь как связной. В случае чего, позывные энпэ знаете?
К о с т е н к о. Василек?
П а р а м о н о в. Резеда.
К о с т е н к о (угрюмо). Тоже не последний цветок.
П а р а м о н о в (идет к выходу, останавливается, тихо). Где же мой Саша, Гнат Денисович?.. Кто скопировал мой рисунок?.. Как попал он к немецкой девочке? (Провел ладонью по лбу.) Позывные энпэ знаете?
К о с т е н к о. Резеда ж.
П а р а м о н о в. Не то хотел… Пусть Леля сообщит мне на энпэ, в каком госпитале Грушин.
К о с т е н к о. Понятно. (После ухода Парамонова развертывает рисунок.) «…Обязательно вперед, сказал Ленин, и только вперед!..» Где же ты, Сашко Парамонов? Где?..
З а т е м н е н и е.
Музыка.
КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ
