Мы поехали ко мне на дачу отмечать последний звонок. И нам было прекрасно! Мы парились в бане (девочки отдельно, мальчики отдельно), мы дурачились, мы, конечно же, очень неплохо напились и накурились, мы стояли на ушах до утра. Я впервые в жизни была пьянющая, ушла спать одной из первых, а утром проснулась рядом с полностью одетым Хуаном. Я спросила, что он делает в моей постели, но тут на соседних кроватях раздался такой громогласный хохот, что я только недоуменно хлопала глазами, пытаясь вспомнить хоть что-то о прошлой ночи. Задыхаясь от смеха, Хуан рассказал, что, когда все стали расползаться по кроватям, он пришел и спросил, можно ли ему лечь рядом со мной на единственное оставшееся свободное место. Я, бывшая в полной отключке, вдруг сказала четко, громко и ясно, что можно, если он будет вести себя прилично. И что это слышали все, кто был в комнате, и полночи просто покатывались со смеху! Потом они ещё полгода цитировали это между собой как анекдот, назидая вновь попавших в компанию девчонок.
Постепенно я стала проводить с парнями всё больше времени, в то время как моя мама всё реже бывала дома, а если и бывала, то всё менее адекватная. Однажды Рентон и Хуан пришли в гости. Это был первый раз, когда они решили самолично встретиться с моей мамой, чтобы отпросить меня на базу «Разлив» на пару дней. База вроде бы принадлежала тому самому богатому институту, где числился новый мамин друг-алкоголик, путевки туда стоили дорого и просто кому попало не продавались. Две девчонки из компании каким-то образом получили эти путевки и звали с собой парней. Только вот насколько я поняла Хуана, одна из девушек – это бывшая Рентона, жаждущая воссоединения, от которой того с души воротит, а вторая, с удивительной кликухой Репка, – тоже ничего хорошего. На мой вопрос, так нафига они тогда собрались туда ехать, было сказано, что там помимо этих шалав есть чем заняться, главное – на территорию попасть.
Сначала пришёл Рентон. Был он немного на взводе, но толком ничего не объяснил, уселся на диван и стал ждать мою маму. Потом пришел Хуан, одетый как последний городской пижон в свободный хлопковый джемпер нежно-голубого цвета и в белые штаны. По его руке под джемпером медленно сползала капля крови, которая, конечно же, сразу промочила рукав. Он, нисколько не стесняясь, закатал его, облизал кровь, прижал место, откуда она вытекла, пальцем и плюхнулся рядом с Рентоном на диван.
Я как бы знала, что они торчат, мне ещё Краш говорил. Но это был первый раз, когда я своими глазами увидела след от инъекции. Более того, они нисколько этого факта не скрывали, даже бравировали этим. Раз Хуан перебирал кассеты у Рентона в машине, выкидывая, по его мнению, всякий шлак. Рентон, единственный сын достаточно успешного по тому времени бизнесмена, недавно обзавелся старым папиным автомобилем, бежевой «четвёркой», и у нас появились мобильность и свобода передвижения. Кассеты в машину притаскивали все, кому не лень. И вот Хуан одну за другой их вышвыривал на полном ходу в окно. Туда полетели Линда, Земфира, «Мумий Тролль», конечно же, «Агата Кристи» с Дельфином. Последнего Хуан обозвал наркоманом-страдальцем, который не торчал-то поди ни разу, а только выпендривается на публику. Про Линду он сказал, что, по ходу, Макс Фадеев уже совсем палиться перестал:
– Нет, ты только послушай, что она поёт! «И уносит винтом золотая вода»! Не-е, нахер, нахер. А эта Земфира? «Я выбрала самый белый!» А её сейчас крутят везде, какое радио ни ткни, везде ромашки-компашки! Скажи, Снегурочка, ты слушаешь Земфиру? Не слушай! Это беспонтово слушать то, что слушают все, это стремно! Это стадо жрёт всё, что ему суют. Никогда не будь частью стада, при против системы.
Рентон хмыкнул и ухмыльнулся:
– Ты поэтому не слушаешь это всё? Из принципа?
– Да, из принципа. Хотя когда вся страна сидит кто на чем: кто на белом, кто на винте, а кто просто бухает, тут и песни соответствующие будут. Спрос рождает предложение.
– Ну, тут ты как раз прям в гуще толпы, – сказал Рентон. – Хотя ты у нас же идейный торчок, да, Дон? «Мир слишком дерьмов, чтобы оставаться в нём трезвым».
Дон выудил из недр бардачка «Руки Вверх!», сунул кассету в магнитолу и пританцовывая запел:
– А-ай-ай, девчонка! Где взяла та-а-акие ножки? Вот ведь на редкость дебильная попса! Ни одной приличной рифмы, не то что мысли! А как задорно! Практически порно! – восхищался он, ёрзая на сиденье в такт музыке. – Тоже, кстати, наши, пускают по вене, особенно тонкий.
Короче, тема наркотиков табуированной не была. Но и не была основной. Просто в то время и правда торчал каждый второй.
И вот сидят они на диване, и тут влетает моя мамаша. В джинсах на бедрах, в коротком топе, с ярким макияжем, подскакивает к ним и с воплем «НААААААА!» суёт им в лица живого рака. Те отпрянули, шарахнувшись в разные стороны, а она в восторге взвизгнула, захохотала и ускакала на кухню. Парни переглянулись, Хуан первый обрел дар речи:
– Ни хуя себе у тебя старшая сестра!
– Это не сестра. Это мама.
– Так она же уделанная в говно, по-моему.
– Нет. Она всегда такая.