Полина рассказывает историю, обыденную до неправдоподобия, обрыдлую. Жил-был человек по имени Андрей Петров. Андрей Петров был геодезистом – в 1985 году его позвали читать лекции в ЛГУ. Что-то не заладилось, и уже в январе Андрей Петров вернулся в Москву. Еще спустя год он встретил гражданку Анну Лыцарь, родилась у них дочь Полина, ныне менеджер по продажам в табачной компании. Как доктору наук с семьей Андрею Петрову дали квартиру побольше. Дачку и эту квартиру они обменяли на трешку в Ясеневе. Купили «москвич» еще. Семейство спокойно прожило тридцать с лишним лет, пока отца не хватил рак желудка. После похорон Полина села разбирать бумаги, и нашла классическую телеграмму от некой Александры. «Родилась-дочь-вышли-двести». Всё.
– А как ты нашла меня? – спрашивает Маша.
– Дело техники. Там было еще три письма, отправленных в разное время, с вашим домашним адресом. Обратилась в справочную. Повезло, что ты до сих пор там живешь. Если бы вы домашний телефон не обрезали, было бы еще проще.
– Ага, – говорит Маша. – Послушай, мне очень неловко, – она покрутила в пальцах трубочку, измазанную мякотью томатного сока, – и вообще… Но твой папа не может быть моим. Просто не может, и все. Мать наврала ему, я не знаю.
Полина улыбается и поднимает палец вверх, останавливая. Поднимает с пола сумочку на защелке и выуживает двумя пальцами черно-белую фотографию.
– Посмотри.
На фотографии обычный мужчина, самый простой. В неряшливом пиджаке, из которого выглядывают голые запястья. В галстуке чуть набекрень. Глаза прозрачные, может, и голубые. Нос длинный – ну и что? Лицо мягкое, щекастенькое.
– Полина, мой настоящий отец – один известный артист. Тоже Андрей, но не Петров.
– Ну, – Полина ухмыляется и называет фамилию отца. – Этот, что ли?
И хохочет, громко и противно. Даже Рафаэль оборачивается.
– Слушай, я тебя почти ненавидела все эти полгода, как узнала. Мечтала, чтобы никакой сестры у меня не было, чтобы ты оказалась от другого мужчины… Вдруг на наследство будешь претендовать или что. Мать еле уговорила тебя найти.
Она вздыхает.
– Но мы – сестры. Это факт. А фантазировать можно до бесконечности. Хочешь, экспертизу сделаем? Я готова.
– Да это вообще… неважно. Отец – не тот, кто родил, а тот, кто воспитал.
Полина опять смеется.
– Много тот артист тебя воспитывал?
Маша молчит, чувствуя, что переборщила.
– В метафорическом смысле.
Они договариваются, что в ноябре Маша поедет в командировку и обязательно навестит Полину. Полина покажет институт, где работал Петров, другие фотографии и те самые письма матери. В одно из них вложена фотография маленькой Маши. Стоит взглянуть. Да и вообще им стоит держаться вместе, хотя бы иногда созваниваться. Помянуть восьмого апреля, в день смерти.
Маша бредет к метро – трамвай уже не придет, поздно. Морозно, изо рта идет пар. Она скрещивает руки на груди и чуть сутулится, защищаясь от ветра. Рюкзак с перцовкой давит. Андрей Петров. Геодезист с «москвичом». Огни Большого проспекта плывут, плывут, растягиваясь в сияющие линии.
– Девушка, у вас шарф упал, – говорит кто-то сзади и подает ее растрепанный, спустившийся с плеч вязаный шарф. Голос мужской, лица не видно. – Ой, вы плачете? Не надо, право слово. Все образуется. Смотрите – артист вам улыбается. Знаете его, да? «Надо жить умеючи, надо жить играючи…»
Отец. Смотрит на нее с вывески собственного театра. Когда Маша работала на телебашне, проходя мимо, всегда улыбалась ему в ответ. Она знает, что внутри театра по левую руку есть комната, а в комнате висит редкий портрет: отец-рыцарь смотрит будто с другой стороны и прикладывает ладонь – на, прикоснись. Рядом перчатка.
Как это – был такой живой, лучезарный, искрящийся, а стал холодный, как мрамор?
Маша благодарит незнакомца и тенью проскальзывает внутрь. Спектакль уже кончается, в фойе скучающие мужья, засыпает под чужими пальто гардеробщица. Маша вдыхает родной запах – счастья, искусства, праздника. Тихо проходит налево.
Любимые ее фотографии: где отец на даче, веселый, открывает ворота; где целует тонкую, холеную девушку в ушко – а кругом речная трава. Теплое дыхание, будто присутствие. «Есть у тебя особый дар, есть у тебя талант любить».
Отец рядом, потому что любовь – она протягивается по ту сторону. Ненависть – нет; все заканчивается. Только любовь длится.
Маша улыбается, подходит к кассе и покупает билет на завтра.
Как-то раз в баре, подвальном и очень сыром, ко мне подсел критик Овсянкин. Невесть почему его считали критиком – делал он то одно, то другое, но всё возле литературы. То был заведующим в библиотеке, то составлял журнальчик. Овсянкин лоснился от самодовольства. За стол он принес стакан соленых орешков и закидывал их в рот так, как если бы у чайки выросли длинные лапки и она кидала себе в клювик кильку.
– Ваша проблема, – сказал Овсянкин вместо приветствия, вообще вместо всего; мы не были знакомы, я ничего не спрашивала, – в том, что вы пишете в жанре соцреализма.