Попытка с театральным провалилась, больше Маша пробовать не хотела. Внезапно она поняла, что делать всякие глупости: прыгать, рассказывать поучалки про скворцов, закатывать глаза, рыдать и умирать по чьей-то указке – ей не так уж хочется. Главное – быть рядом со жгучим сиянием чужой славы, пропитаться им, стать неуязвимой. Маша легко сдала вступительные на журфак и осталась в Петербурге, стала каждое утро ездить на Васильевский остров с Выборгской стороны. С третьего курса она попала в журнал и стала писать хронику про звезд и звездулек. В нулевые было можно все, за глянец хорошо платили. Почти что достаточно.
Сегодня она пересматривает Бабку. Бабка, в отличие от других, вполне бодра, всех пережила. Мочки оттягивают фальшивые бриллианты, и из-за этого кажется, будто уши на разном уровне. Разболталась ниточка внутри головы. А впрочем, Бабка и остроумна, и пишет борзо – только хабалка, всю жизнь была. Что только отец в ней нашел?
– Тюнька, – представляется она. – Главная женщина в жизни Андрея.
Посреди интервью Бабка достает блеск Dior Lip Maximizer и умасливает им старческий рот.
В пятнадцать лет Маша тайком купила Бабкину книгу. Все уже знали, что книга скандальная, так что Маша не удивилась ни тому, что отец в ней – истеричный барчук, ни тому, что, по свидетельству Бабки, он бил ее в нос, запивая драки молочным коктейлем. Другое поразило: красочность, острота их жизни. Даже снег, который ела Тюнька на кружке у монастыря, ощущался настоящим, а тот, по которому ходила Маша, – какой-то дурной слякотной копией. Москва принадлежала отцу, и он ее выдавливал на полную, каждый миг жизни. Маша тоже хотела спасать щеночков и греться в халате на даче, слушая по радио «Евгения Онегина». Маша тоже желала бы страдать от интриг и поклонников, смотреть на свечи в костеле где-нибудь в Чехословакии на гастролях. Жизнь явно обмельчала за каких-нибудь тридцать лет.
Был ли отец сумасшедшим тираном, лжецом и обманщиком? Не хотелось верить. Не то чтобы это отвернуло Машу – нет разницы, как относился он к
Став журналистом, Маша не оставила Тюньку в покое. Поговорить с ней не получилось, да и не нужно было: с годами Бабкина версия усохла, как персиковая косточка, и теперь она пересказывала одно и то же, одно и то же на многочисленных ток-шоу. Важнее были чужие свидетельства, беспристрастные.
– Да бегала она за ним, вот и все, – устало сказала актриса того же театра, стряхивая сигарету в старинную пепельницу. – Любила больше жизни. Ну вот представь: есть где-то мужик, который любит тебя больше жизни.
Маша задумалась. Представлять было трудно.
– Ну! И неужели ты не захочешь к нему прислониться в трудный момент, когда другой разочарует? Неужто не будет соблазна?
Актриса посмотрела прямо на Машу: некогда яркие глаза стали мутными, выцвели до дымчато-голубого цвета.
– Только мужики, к сожалению, не ценят удобных – того, кто ради них уменьшается. Им тянуться надо куда-то, они убегают. А после охоты снова приходят плакаться.
Отец мог увлечься: у Тюньки в молодости был изящный профиль, красивые стройные ноги. И все ж она была вульгарной (так сказала другая женщина, смотритель музея, сморщив нос) и никем… с таким же успехом отец мог остаться жить с матерью. Мать отвечала всем требованиям: была чистюля, скромная, вкусно готовила.
И еще одно смущало в версии Бабки: та утверждала, что отца, кроме нее самой, никто не любил. И на похороны труппа не прилетела, и друзья-артисты только порадовались. Особенно она язвила одного, уже теперь старика с печальными глазами и скрипкой.
Маша даже на полгода перешла на работу в ТАСС, посидела в архивах. Не сразу, но отыскала фотографии с похорон. Двадцатое августа, льет дождь – над головой отца кто-то держит зонтик. Его выносят из здания театра. Голова его неестественно большая, волосы кажутся рыжеватыми, прилипшими. Складка меж бровей, которая появилась в последние годы жизни, запала: мертвое лицо отца сожалело. Говорят, тело везли в одной только простыне, на коробках со льдом – и лёд наверняка таял, таял. И дождь. Отец был Рыбами, отец вернулся в свою стихию.
Тот самый друг не только прилетел на похороны, но и нес первым гроб.
На минуту Маше стало легче: если уж в этом Бабка не побоялась солгать, то и во всем остальном – тоже.
Но фотографии были такими скорбными, что Маша не сдержалась и зарыдала – от жалости к отцу, к сестре. Она поняла, почему архив запретили публиковать: отца невозможно было представить мертвым, это было против всех законов природы. Отнимало всякую надежду, в конце концов, и Машины детские мечты, что на самом деле он жив, просто сбежал от всех тогда, в Риге, подкупил врачей – врачи были его друзьями – и предпочел исчезнуть, но к Маше вернется, с ней поговорит, улыбнется той самой улыбкой, узнав, что у него есть дочь.
Но гроб, но заострившийся нос, выражение муки.