Как всегда в минуты напряжения, Маша начинает ходить туда-сюда по комнате. От злости у нее даже трясутся руки. Как она может! Как они все могут присваивать себе ее отца, ничего толком о нем не зная. Будь ее воля, она разбила бы падчерице самодовольную физиономию – тебе выпало десять лет рядом с богом, будь благодарна. Провести хотя бы два года с отцом должна была Маша – просто по праву рождения, и нет нужды плакать, что ее мать оказалась не такой знаменитой и бойкой. Маше же хватает ума не вызываться на ток-шоу со своими драными сенсациями, Маша уважает память отца, старается быть достойной.
Почему-то она вспоминает актрису с выцветшими глазами: «Будешь удобной – останешься в конечном счете одна». И еще стучит в голове фраза, озвученная голосом шарлатанки: «У меня их две, две Маши».
На стене в гостиной висит любимая фотография отца – вполоборота, в бархатном итальянском костюме. Маша никогда в жизни не разговаривала с портретом – это смешно, нелепо. Но сейчас, в полной темноте, она смотрит на него и говорит:
– Помоги. Если ты… вы отец, вы же должны помочь? И если даже не отец, можешь?..
Глянец рассыпался, подарив на прощание триста долларов за тест «Кто ты в постели». В десятые ветер переменился, и Маше пришлось подстраиваться – пойти пиарщицей в небольшую фирму ломозаготовителей, да еще дважды в месяц писать в городскую газету. Работа была не ее: она все чаще тосковала по величественным старухам и трогательным старикам, старой богеме, с которой ей раньше доводилось говорить за деньги. Но надо было на что-то жить, оплачивать коммуналку, ездить раз в году в Сочи. В теннис она уже не играла – повредила колено.
В субботу, девятнадцатого октября, во «ВКонтакте» к Маше добавляется в друзья девушка. Зовут Полина, на фото – облако каштановых волос, в тонких пальчиках сигарета.
«Здравствуйте, Мария! Напишите свой номер, нам надо поговорить».
Маша хмурится. Сейчас она ведет расследование о незаконной стройке возле Канонерского острова. Может быть, инсайдер? А может быть – что вероятнее, – представитель застройщика, бизнесмена Шустрановича. Будет предлагать деньги, потом запугивать. Проходили.
Маша отправляет свой номер – все равно ведь найдут, есть в открытом доступе. Полина перезванивает через полчаса: Маша успевает раскинуть пасьянс, послушать пару песен Синатры, полить петунии на балконе. У собеседницы простуженный голос, и говорит она в нос.
– У меня деликатное дело.
– Вы от Шустрановича? – обрывает Маша. – Если так, то я говорить не намерена, и денег не нужно.
– Что? – Полина переспрашивает. – Я так-то по поводу денег, но Шустеровича не знаю.
Она шмыгает носом и влажно выдыхает:
– Я ваша сестра.
Маша разглядывает с балкона улицу. Там по аллее катится колбаской соседская такса, пролетает самолет в темно-синем небе. Уже зябко, пахнет листвой и пылью.
– Вы слышите меня, Маша? Мы единокровные сестры. Нам надо встретиться и поговорить. Пожалуйста. Я в Петербурге только на день.
– Да, – наконец отвечает Маша. – Запишете адрес?
Наверное, это все же уловки Шустрановича, потому домой приглашать нельзя. Маша вспоминает про небольшое кафе «Витрина» на Петроградской стороне. Кормят там невкусно, поэтому обычно никого нет, тихо.
Сердце противно сжимается от предчувствия. Она надевает все черное, строгое: свитер, юбку-карандаш. Собирает волосы в хвост – надо выглядеть профессионально. На всякий случай берет с собой перцовку и нож в рюкзаке. На улице поднимается ветер, почти смеркается. Вывеска универмага только подмигивает, «т» в названии почти отвалилась. Подъезжает любимый Машин трамвай, красный с желтым светом внутри, как новогодняя лампочка. Ехать бы и не приезжать, ехать и не приезжать…
Оказывается, «Витрину» закрыли. Полина еще не приехала, и Маша пишет ей – с надеждой, что та не прочтет: «Буду в столовой напротив». Маша часто обедала тут, когда работала на телебашне, с тех пор внутри мало что изменилось: плакаты под Советский Союз (кровожадная повариха режет масло полукруглым ножом, рядом – банка горошка), красные пластиковые подносы. Маше подмигивает раздатчик – она помнит, что его зовут Рафаэль. По крайней мере, так он просил себя называть, флиртуя. Смешно. По старой привычке она заказывает биточки, пюре и томатный сок.
Маша садится лицом к выходу, но все равно пропускает момент, когда Полина толкает стеклянную дверь. Высокая, худая. Лицо с оспинами, длинные пальцы. Полина берет себе только чай в прозрачном пластиковом стакане, а потом будничным жестом вытаскивает фляжку из внутреннего кармана.
– Блять. Как же. У вас. Холодно.
Делает первый глоток и слегка оттаивает, протягивает Маше руку. У нее идиотская привычка нервно дергать коленкой. Точно не человек Шустрановича, даже обидно.