Тем легче полностью

Бабкин дом стоял на отшибе, предпоследний в селе. До школы было далеко: поле, поле, мост, три улицы, да еще мост, да еще три улицы. Алешу, конечно, пытались, ну, взять на понт, что ли – но он знал, что к чему, и за зиму на бойне стал жилистым, злым. Двух раз хватило, больше его не трогали – а узнав про отца, и вовсе начали обходить стороной, будто он переносил болезнь. Алешу это устраивало. К лету он перезнакомился почти со всеми, а к осени они все ему надоели. К тому же начали липнуть девки: он был им интересен, потому что новенький и – главное – потому что не давался в руки. Было еще что-то, о чем Алеша смутно догадывался, но не мог и не хотел выразить, нечто совсем уж неприятное – флер его горя, тени под глазами, щетина, «ты постарел». Особенно он нравился одной такой, с малиновыми щеками, по кличке Повидла. Алеша много дерзил, чтобы отвалили – и ей, и подружкам ее, и вообще любой девочке, от которой чувствовал это любопытство стервятницы.

Голову сжимала тоска по Волге, широким набережным, своим друзьям, своим соседям, своему дому – особенно по дому, так были плохи и неудобны панцирные койки, бабкино гнилое дыхание, паутина и плесень. Летом он перебрался во времянку: всей обстановки там был коврик с оленями, раскладушка и стол, распухший от влаги.

Поздним августом вратарь футбольной команды Илья позвал с компанией за мосты – смотреть звездопад, жарить мясо. Алеша не отказался – бабка с матерью ссорились всю неделю, с гарканьем и слезами. За мостами все было как обычно: полянка, желтое пламя костра, суетливые девочки в мастерках, чье-то пение про Афган. Пришла сюда и пьяная Повидла[47]. Она твердо решила победить Алешу: висла на нем, пыталась сесть на колени, все шептала что-то своими жирными от мяса губами: «Давай отойдем, мне надо тебе кое-что рассказать…» Алеша нетерпеливо двинулся, будто стряхивая с себя маслянистое дыхание, – она оскорбленно выпрямилась и смачно икнула. «Ну и ладно», – и зашагала в сторону кустов.

– Аня, у тебя упало, – негромко сказал ей вслед Алеша.

Повидла остановилась.

– От манды кусочек сала[48].

Послышался громкий смех, и в следующую секунду Алеша почувствовал боль – сбоку ударил Повидлин брат. Драка была недолгая и почти незлая, для порядка, покатались в жесткой и мокрой осоке.

А вообще-то было тоскливо. Футбол, единственная отдушина, кончился с приходом осени – хотя еще кое-как собирались в школьном спортзале. Алеша набрал себе в библиотеке книг – приключений, «Три мушкетера», «Голову профессора Доуэля». Но и чтение не развлекало, и порой он замечал, что целый вечер просто смотрит в стену, а вместо уродливых пузырьков шпатлевки – заснеженная Волга, набережная, калитка их старого дома, которую он открывает, открывает, открывает, достает из почтового ящика «Костер» за декабрь восемьдесят третьего, и ракета никогда не взлетает с праздничной крыши Кремля[49].

В общем, в декабре Алеша познакомился с Лизой – когда почва для любви, место для нее, было расчищено[50]. Была елка в Доме культуры[51], мелькнуло в толпе лицо. «Познакомься, Алешенька, – пропела Нана. – Это моя подруга Лиза». Лиза улыбнулась – ему тогда показалось, что натянуто. У нее были русые волосы почти до пояса – подстриженные так, что в желтом свете лампочек напоминали пламя. Они потанцевали, неуклюже вминая пятками пол. В ладонях Алеши ощущался каркас ее платья, жесткий, как струна, от волос пахло чем-то сладким, фрукты в хрустальной вазе. И еще травами, травяным шампунем. Потом он вызвался проводить Лизу домой: у калитки она подала руку, очень манерно, блеснуло колечко.

Это ее бабушка жила в селе, в школе учила[52]. Лиза приезжала в гости: у нее тут были свои подружки, свои места, свое детство. Темнело уже часа в три, в сумерках из леса доносился вой, и почему-то от этого воя вся деревня, низкие домики, окна сельпо, церквушка на фоне заката – все пропитывалось уютом, становилось ему родным. «Это не собака воет»[53], – впрочем, говорила Лиза и ежилась. Они заходили в небольшой подвальчик, где собиралась молодежь, и пили чай. Играла музыка, кто-то пританцовывал на пятачке у кассы.

– Кассета для дальнобойщика, – поморщившись, сказала она. – Черт-те что.

Он усмехнулся.

– Мой отец был дальнобойщиком[54].

Лиза покраснела. Он рассказал ей немножко: что отец… отца не стало в декабре, что им с матерью из-за этого и пришлось переехать. Рассказывал про оставшихся в Марксе друзей, про Волгу по весне, как по ней начинают ходить баржи, груженные солью, про красные закаты, такие, что дух захватывает.

– Ты читал у Островского про Волгу?[55] – спросила она. – Там очень романтично про ваше купечество…