Мать каждое утро уезжала на трамвае в колледж. На пенсию она не выходила, гордая.
Хотела ли Маша спросить об отце? Постоянно. Но что-то останавливало: сначала было неловко признаться, что подслушивала в больнице, потом жалко мать. Через какой-нибудь год Маша так привыкла к мысли, что артист – ее отец, что услышать другое было бы невыносимо. Маша представляла день, когда наберется храбрости, уверенно скажет: «Мама, нам надо поговорить» – так, значительно. Может, когда ей будет восемнадцать. Может, двадцать лет. Надо искать предлог.
В двадцать два она напилась, поссорившись с тогдашним бойфрендом. «Ты сучара, – сказал он. – Никто». Она ударила его по лицу и сбежала из их общей квартиры. Приехала на «Академическую», долго курила на ступеньках подъезда, потом выдохнула и поднялась на лифте.
– Мама. Мать, – позвала она.
Ситцевый халатик маячил в дверном проеме: мама собиралась варить борщ. Пахло говядиной и сырой свеклой. Увидев Машу, с потекшей тушью, красную – от нервов у нее всегда шли красные пятна, – она вздрогнула.
– Скажи, наконец, – от кого я? Кто мой отец?
– Отец как отец, – пожала плечом мать. – Теперь-то уж что.
– Это…
Маша назвала фамилию.
Мать помолчала, взвешивая в руке нож.
– А, ну да, – наконец сказала. – Иди умывайся.
И как ни в чем не бывало продолжила шинковать капусту.
Через пять лет мама умерла во сне, так же спокойно, как сказала «ну да». После ее смерти Маша еще сильнее старалась идти за отцом: ставить голос, аккуратно одеваться, больше читать. Отец говорил по-французски – и Маша выучила французский. Она пела разные песни, чтобы одновременно ставить голос и произношение:
В двадцать пять она выбила экскурсию по закрытому музею-квартире, где жили бабка и дед, где отсыпался после спектаклей отец. Экскурсовод строго-настрого запретила трогать антикварный рояль, но она все равно провела по нему пальчиком. Погладила отцовский пиджак, посмотрела его бумаги, исчерканные ремарками. Он мог работать, кажется, двадцать часов в сутки – она читала. А в одном фильме забыли вырезать кадр, где у него рубашка в крови… Неужели так достается сияние?
Грустно стало даже не у разорванного костюма отца, а на красненькой кухне. Есть фотография бабушки на этой самой кухне с чаем «Пиквик», году в девяносто третьем. Маша с матерью тогда заваривали только мяту, сорванную на городском пляже, в затоне. Чая не было. Получается, она могла бы тут пить «Пиквик» под картинами из глины шамот и рассказывать свои секреты бабушке. Она могла обрести семью.
«У нас был строгий дом, – говорил отец в одном интервью. – И в плане работы, и в плане чтения. Иллюзий, что профессия дается легко, никогда не было».
Маша почему-то была уверена, что среди них она бы выросла лучше, соответствовала всем требованиям – тем горше, что доказать уже ничего не получится.
Всплывает уведомление: вышло интервью падчерицы, дочери курносой актрисы, с которой отец жил последние десять лет до инсульта.
– Ваш отчим, – деликатно начинает ведущая, скрестив носочки закругленных туфель.
– У меня нет отчима. Есть папа.
Пауза.
– Вы хотите сказать, что Андрей – ваш родной отец?
– Да, – развязно отвечает падчерица. – Для меня-то тут и секрета нет никакого…
Маша задыхается от возмущения – как? Рязанская морда, обрюзгшая. Пришла на интервью без белья, между прочим. По лицу видно, что выпивает. Она ничем, ничем не напоминает отца, она не может быть его родной дочерью.
В комментариях с Машей соглашаются.
«Дожил бы до наших дней – еще бы с десяток детей объявилось. Как у Мишулина».
«Чего ж молчала сорок лет? Что только ни выдумает, чтобы внимание привлечь».
«У родной дочери есть порода, стать. А по этой все сразу видно».
«А мне она нравится. Настоящая».
Родную дочь артиста, свою сестру, Маша встречала. То было давно, Маша училась на первом курсе и подрабатывала на фестивале. Сестра была тонкая, как веточка, с идеальной осанкой. Чем-то похожа на Микки-Мауса, остренький подбородок. Вышла из гостиницы, спокойно открыла машину, села на заднее сиденье.
– Здравствуйте. К театру, пожалуйста.
– Служебный вход? – переспросил сидевшую рядом Машу водитель.
– Да, служебный, – ответила за нее сестра.
«Что сказать?» – лихорадочно думала Маша. Полагалось спросить, как гостиница, не нужно ли чего вечером, какие пожелания. Вместо этого Маша застыла, превратилась в камень. Это дочь артиста. Это-его-дочь. Плоть от плоти, кровь от крови. Она источала
У театра сестра попрощалась, уверенно и просто, как делала все. Вышла и скрылась в темноте служебного входа. Ничего, кроме «здравствуйте», Маша так и не произнесла.