Люди заходили, кружились вокруг стола и уходили ни с чем. Наконец все это надоело нам: пианист достал откуда-то по пластиковому стаканчику и вырезал нам полукруглые порции. Без вилочек все равно получалось по-свински, но хоть что-то. Я рассказала пианисту про Маргарет и замороженную еду. Он хохотал, но ни капли не удивился: в школе-тюрьме бывало и не такое.
– Картофельное пюре, например, видеть не могу. Там каждый день подавали шершавое такое, холодное пюре и каких-нибудь два шматка бекона. А если в common room[75] завозили что-нибудь хоть немного пригодное для еды – джемы там, хлеб для тостов, – это сметалось за две минуты. Мы ели хлеб и картошку, картошку и хлеб, да всё пожирнее. Через год выглядели как борцы сумо в глубокой депрессии.
Я посидела из вежливости еще на одном выступлении: на первый день фестиваля у меня не было букинга, и снимать ничего было не нужно. Вместо меня около сцены корячился масляный, даже лег в какой-то момент и взял ракурс снизу. Затвор его камеры бесшумный – не то что у моего старого монструозного «Никона». Мой хлопает так, будто подает сигнал: «Стоп, снято!» Снимать концерты – ад. Все смотрят, во-первых, зрители поджимают губы (потому что мешаешь обзору), музыканты давят неловкие гримасы (потому что хотят выглядеть покрасивше), подальше отойдешь – фокус собьется на лысины в зале, поближе подойдешь – шикает организатор. Но мне нужны деньги, мне очень нужны были эти двести фунтов. И я собиралась терпеть все пять фестивальных дней.
Когда я вернулась домой, Маргарет не было видно, только на втором этаже тихо шебуршал телевизор. Я разделась, легла в кровать – и тут же побежала в ванную. Рвало шоколадом и кремом, липкой сахарной массой. Надеюсь, хозяева ничего не слышали.
На второй день я решила не повторять ошибок. С полудня уже отиралась возле дома Питера – и не зря. Дом был полон народу, к завтраку напекли полуготовых булок из супермаркета, в большой миске увядал салат между двух деревянных ложечек. Ложечки издавали приятный звук, когда стукались друг о друга и о тарелку, – а листья были горькие, из собственного сада наверняка. Еще подавали курицу в серой перечной массе. «Потрясающе, – говорили все вокруг. – Курица в корице – это гениальное изобретение!» Сладкие они такие, организаторы, и такую горькую гадость готовят.
Рядом со мной крутился русый мужичок, похожий на программиста. Все здоровались с ним, но жали руку как-то с опаской, будто он был стеклянный. Лицо у программиста было помятое. Он брезгливо осмотрел курицу и принялся накручивать вилкой листья. Мы столкнулись как раз у салатницы, он протянул руку:
– Мишель.
Его лицо мне было знакомо, но откуда? Пока я соображала, его утянул Питер, они начали что-то деловито обсуждать в углу, под овальным зеркалом-блюдом.
Дом Питера был похож на любой другой английский: стойка полукругом, две печки для хлеба, камин и прихваточки с петухами и кроликами. По стенам – картинки, картинки, картинки с претензией, одна комната непременно выкрашена в красный, с роялем и оттоманкой. Дом Маргарет, пожалуй, отличается только собаками, да книг побольше.
Пианист тоже пришел. Одет не по погоде, в футболку и пуховую жилеточку. Из-за нее руки его казались длинными, как у Пьеро. Он подмигнул и приблизился.
– Что, еду тебе так и не разморозили? И завтрак не предложили?
Я покачала головой.
– Шикарно! Keep me posted, вдруг образумятся.
– Слушай, а кто это? – я кивнула на Мишеля. – Очень знакомое лицо, хотя я вообще-то в музыкантах не разбираюсь.
– Это Полански, – прошептал пианист, откусывая булку. Держал он ее щепоткой пальцев, как щипчиками, в его огромных ладонях булка казалась микроскопической. – Прозвище такое. Очень жестокое, на мой взгляд.
– Он поляк или фильмы снимает?
– А ни то ни другое. Трубач из Штатов. История грустная, поищи в интернете. Вслух не могу рассказать, мало ли. Его бабка была русская.
И назвал фамилию трубача, заковыристую. Но я запомнила по ассоциации.
– A ты хорошенькая. Нравится на тебя смотреть, – безо всякого перехода сказал пианист. И не поймешь, в шутку или серьезно.
– Спасибо. Это я еще опухла, вечером вообще обалдеешь.
И тут же поругала себя: когда мне кто-то нравится, вместо того чтобы заигрывать, всегда отшучиваюсь, как пацан.
– Вечером, кстати, обещали большой ужин. Видимо, кто-то нажаловался, что мы недоедаем. Приходи, не стесняйся.
– Чем угощать будут? – я все еще старалась заставить себя съесть побольше салата. Пианист тоже жевал неохотно, все время озираясь – вдруг подадут что-нибудь еще.
– Хотелось бы курицу без дерьма, – сказал он и протяжно вздохнул.