На станции встретил мужичок – лысый, ушастый, как Носферату. Только нос кабачком. Я сразу приготовилась, что будет тошнить: дорога правосторонняя, как в зеркале, машина вонючая. Но ничего, обошлось – вел Носферату осторожно и мягко.
Ехали втроем с пианистом. Я догадалась, что это пианист, только потому, что он не вез с собой никакого инструмента – остальные таскают как миленькие. Так-то он больше похож на спортсмена, чем на музыканта, в жилетке и кедах. Пианист сетовал, что забыл дома костюм.
– Представляете, – сокрушался он, – первый раз в жизни! Я уже в поезд забежал, поезд тронулся – и понял, что чего-то не хватает в руках.
Он вообще молодец: спрашивал про погоду, про природу, про выходные. Умеет в смол-ток, кивает заинтересованно. Здесь так и надо. Кинул мне пару вопросов: давно ли снимаю, дорогая ли камера. «Десять лет, ну, сейчас ничего дешевого нет». Все вранье: фотографом я сделалась пару месяцев назад, камеру подарил отец еще на семнадцатилетие, а объектив куплен за двести долларов на «Ибее». Пианист покивал, я улыбнулась – улыбочкой неловкости, загибая уголки губ вниз. Когда сталкиваюсь с кем-то в отделе готовой еды, вот так же улыбаюсь. Научилась уже. Это улыбка «проходите-пожалуйста», «что вы, после вас», «я вовсе не пялюсь», «я безопасна и дружелюбна». Улыбочка корнер-шопа.
Гостиница мне не полагалась. Наверное, и не было тут гостиниц: село селом. Северный Йоркшир, графство какого-то графа. У людей, которые согласились меня приютить, двухэтажный дом и три псины, это Носферату предупредил. В коридоре меня и правда встретили их портреты (псин, не хозяев) в жабо и лордовских шляпках.
– Мне разуться? – спросила, затаскивая чемодан через порог.
– Ну что вы, что вы! – это хозяйка. Маргарет ее звали, седая с испанским загаром, как все англичанки ее класса. В лице ни одной примечательной черточки. – Проходите, располагайтесь.
А сама-то в тапках, и под ногами ослепительный персиковый ковер. Следила внимательно за моими каблуками, которые потонули в грязи. (Бабушка моя говорила не «грязь», а «чвака» – какое хорошее слово! Английская чвака.)
Спальню мне отвели светлую, с двумя окнами, на прикроватной тумбочке Диккенс, «Большие надежды». В шкафу притаились чьи-то компрессионные чулки, а на камине фотография – Маргарет лет десять тому назад и девчушка в пуховике Canada Goose.
– Это моя дочь Ева, – пояснила она и пригладила седой ежик. – Она, кстати, ездила в Сибирь по обмену, жила там у какой-то babushka… Как жаль, что она сейчас в Австралии! Ей было бы интересно с вами.
Мой английский ужасен, но она делает комплименты моему английскому. Если я вдруг проголодаюсь, стесняться не надо – Маргарет просит help yourself[71], ни в коем случае не оставаться голодной и брать все, что понравится. Они с Джоном, к сожалению, званы сегодня в гости и уедут: но вот кран, из которого сразу течет кипяток. Прекрасно, не правда ли? Вот бисквитики к чаю (знаю такие, фунт пачка в любом супермаркете). Да-да, конечно, отдыхайте. Ключ от входной двери на крючке в прихожей.
Кровать колыхалась, как «Титаник». Я разделась и завалилась читать: сирота Пип сидит на кладбище, шрифт крохотный, Диккенс щемяще велеречив, как всегда…
Проснулась от гулкой тишины в доме. Без часов почувствовала: время около четырех. Рядом скукоженный пакетик в луже недопитого чая, ну и книжка; страницы замялись.
Я вышла в маленькую столовую, предвкушая какой-нибудь roast или хотя бы кусок ветчины. Три пса наблюдали за мной со своего диванчика в лоджии, как изящный цербер. У них была своя государственная граница: как только мой носочек наступил на рыжую окантовку ковра – я хотела погладить их, – средняя голова подняла рассерженный лай.
Так вот, Маргарет заморозила всю жратву. Еще и спрятала: морозильник обнаружился не сразу, в маленькой каморке позади столовой. Сначала я глазам не верила, открывала и закрывала дверцы, как полоумная. Нет, конечно, соусы и гадкий мармайт оставили, бери – не хочу, а вот нормальная еда – супы, жаркое, даже слайсы бекона – дышала ледяным паром. Рядом томился пакет собачьего корма. Английское гостеприимство, мать его.
Пришлось помыть себе яблоко, сделать еще чаю. В коробке оставались бисквиты за фунт: дешевый шоколад ломается, в трещины вытекает липкий крем. Еще не укусил, а уже противно. Я проклинала себя на чем свет стоит за то, что не попросила у Маргарет сразу какой-нибудь закуски и даже не взяла ее номер. Хотя был бы толк? Пока мы ехали сюда с Носферату, я не увидела ни одного магазинчика в округе, доставок тут, конечно же, нет, и что делать – не ясно.
Диккенс хорошо пишет про голод. Я в детстве играла в разное диккенсообразное: какие-то бесконечные куриные ноги, которых страстно желали мои игрушки. Еще очень хотелось черного свежего хлеба, кусок колбасы сверху нашляпать и смазать горчицей. Я не могу терпеть голода: сразу кажется, что я нищая бродяжка, и прибивает к земле.