Снимать в тот день было тяжко. Питер позвал на репетицию, сделать немножко кадров крупным планом: все-таки на концерте тыкать камерой в лицо музыкантам нехорошо, а на репетиции можно. Я согласилась, перещелкнула объектив на портретный, вычистила его грифельным карандашиком. Музыканты все выглядели так, будто только что восстали из мертвых, а мозг им выели зомби. Небо тучами затянуло, и репетиция шла, будто камень катили, ноты еле выдавливались из-под пальцев, смычков, медиаторов. Я уже предвкушала, как мне придется утюжить их утренние морщины фотошопом.
Вместо свежести на холмах лежал туман, будто утро еще не протерло глаза. Сквозь него приходилось двигаться, смотреть, будто бы и звук доходил с задержкой, а когда наконец достигал уха, то резал, становился противным. Но Питер вел себя совсем иначе: он был собран, он улыбался, движения были уверенные и взвешенные. Я уже видела такое у англичан. Когда они говорят, то будто из центра своего естества, логично и просто. С ними нельзя не соглашаться: тебя обволакивает их вежливость и отстраненность, их вера в свою правоту. Ни один англичанин не скажет лишнего, никогда. Ни один англичанин не будет дергаться и дрыгать ногой, пожимать плечами и говорить о себе извиняющимся тоном. Ты никогда не переиграешь англичанина в болтовне.
Камера разрядилась, репетиция подошла к концу. Я набралась смелости и попросила Питера отвезти меня в какой-нибудь продуктовый. Это тоже был тонкий момент: жаловаться на Маргарет ни в коем случае нельзя, выразить, что недоволен курицей в коричневой массе, – тоже. Питер задумался.
– М-м-м, кто бы тебя отвез… Рейчел, Рейчел! – он подозвал маленькую женщину в расклешенных выбеленных джинсах.
Припадая на левую ногу, она быстро зашагала к нам через поле. «Бедовая», – сразу подумала я. Волосы у этой Рейчел спутались, будто в них жил маленький грызун, лицо было размазанное, с сухой кожей в оранжевой пудре. На шее – тонкий серый снуд, в нем ее правая рука висела, как в люльке. Сломана, что ли?
– Вот, это Рейчел, мой друг. Она отвезет тебя в магазин. Рейчел, береги нашего прекрасного фотографа, веди аккуратно!
Она подала мне свободную от снуда руку. Глаза у нее тоже были мутные какие-то, плавали. Мы пошли к стоянке, кивая на прощание по сторонам; машина была ожидаемо маленькая, как коробчонка для лягушонка, и воняла затхлым. Рейчел попросила меня убрать с пассажирского сиденья ее сумку, облезлый багет. Оттуда посыпались тонкие сигаретки с яблоком, зажигалка, таблеточные блистеры, чеки. Рейчел что-то пробормотала и принялась выгребать мусор здоровой рукой, как лопаточкой. Было неловко: я натянула улыбочку корнер-шопа и разглядывала небо, которое все мрачнело, и соседнюю машину, тонированный синий «форд». Виолончелист Саша, тощий и всклокоченный, укладывал инструменты в багажник.
– Пожалуйста, – наконец сказала Рейчел, высунувшись. – Извините, что запах.
Я покорно устроилась на пассажирском сиденье, предвкушая укачивание, тошноту – но и, в конце концов, нормальный обед.
– I'm a mess[76]. Вы откуда? Как познакомились с Питером? Бывали ли раньше в Йоркшире? У вас очень хороший английский, очень, – она сыпала вопросами, пока мы пристегивались, пока она заводила машину, пока прикуривала свою яблочную сигаретку. Улица была крошечная, пять домов, сразу за поворотом раскинулось поле и небольшая роща.
– Это очень красивые места, – похвалила я.
– О да, не говорите! Я переехала сюда десять лет тому назад, после аварии, – она кивнула на шарф. – Мой байк перевернулся в грозу. Повезло, что осталась жива, но вот рука навсегда парализована. Еще бедро повредили, хромаю. Но вожу я хорошо, не переживайте.
Она чуть отвернулась, стряхивая пепел в баночку, затем подняла глаза. Что-то темное и маленькое, как теннисный мяч, ударилось в ветровое стекло и отскочило. Рейчел резко вжала тормоз – я внутренне поблагодарила себя за то, что пристегнулась.
– О май гад, о май гад! – закудахтала она, быстро затушив сигарету. Фордик, было обогнавший нас, съехал на обочину и тоже заглох. Из него выбежал Саша – они с Рейчел, не сговариваясь, скрылись за деревьями в рощице. Я в растерянности приоткрыла дверь: что делать? Бежать ли за ними?
Минут через пять Рейчел вернулась:
– У вас есть салфеточка? Шарф, полотенце, что-нибудь? Запасной свитер?
При мне ничего такого не было, только сумка для камеры. Рейчел лихорадочно обыскивала бардачок, шарила в карманах джинсовой куртки. Я хотела спросить, что случилось, но тут Саша вынес из «фордика» вафельное полотенце, и они снова ушли. В боковом зеркальце отражались только деревья и кусок поля. Их не было долго.
– Вам удобно будет его взять? – вдруг сказала Рейчел над самым ухом. – Я бы взяла, если б не рука.
Я подняла глаза: Саша протягивал маленький сверток из полотенца.
– Конечно, – ответила я, еще не понимая, о чем речь.
– Держите его крепко, он вырывается.