Так, от отчаяния больше, я оделась и пошла искать фестивальный центр. Входная дверь рассерженно захлопнулась и залаяли со своего диванчика, волнуясь, собаки. Носферату доходчиво объяснил: поле за зеленым забором. Три домика вправо, перейти улицу – и вот: за калиткой ходил туда-сюда давешний пианист, рядом на скамейке ждал незнакомый мне парень, морда будто маслом намазана.
– Хай, – сказали они хором.
Пианист, видимо, пытался кому-то дозвониться; телефон противился механическим голосом. «Да ё-ба-а-ный нас-рал», – разочарованно протянул он, будто по ступенькам спустился. Я расхохоталась.
– А-а-а, вы по-русски понимаете? – смущенно спросил, одновременно тыкая в кнопку отбоя.
Золотые такие волосы. Не пшеница и не рожь, моветон так говорить. Да и он не Есенин: высокий, крепкий мужик. Запястья тонкие-тонкие, а ладони большие, как кисти какого-нибудь деревца. Он благостно складывает их на груди и кивает. Лицо доброе, мягкое, прямой пробор. Алёша Попович и что-то кошачье.
Выяснилось, что он русский, тоже с юга, как и я, но переехал еще школьником. Специальная такая школа есть для одаренных детей под Лондоном.
– Ну как школа… – Он сделал паузу. – Я бы сказал, тюрьма.
Масляный все время, что мы болтали, нарезал круги по двору.
– Поесть бы чего, – я решила пожаловаться. Как-то он располагал к тому, чтобы попросить о помощи.
– А! Вон, смотри, – он показал на шатер, что стоял дальше других. – Там должно что-то быть. Правда, это staff only[72], осторожно. Покажи им там бумажку какую-нибудь, типа пропуск.
Я пожала плечами – чем фотограф не стафф? – поблагодарила его и пошла через поле. С каждым шагом каблуки все глубже буравили мягкую почву, я с усилием переставляла ноги. На секунду мне подумалось: как это выглядит со стороны? Что подумает пианист? Я обернулась, но он уже уходил в другую сторону.
Фестиваль меня слегка разочаровал. Main stage[73], как пафосно называли ее в программке, оказалась всего-навсего длинным шатром с задником из нарисованных цветов. Подмостков никаких не было, только рояль лакированный и садовые стулья, которые выстроили даже не в ряд, а вообще как попало. На них гнездились слушатели: пенсионеры и пенсионерки в курточках приятных оттенков и резиновых сапогах. Судя по тому, что они все друг с другом здоровались, это все были местные. Я потуже затянула плащ, чтобы никто не увидел моего платья – оно черное, облегающее, слишком нарядное. Никак не привыкну, что на концерты, в театр, в церковь они шастают как попало: то джинсы, то свитера в катышках. Но все всегда идеально чистое и пахнет цветочным кондиционером.
Шатер для музыкантов построили крошечный: ни переодеться, ни подготовиться. Один длинный стол, накрытый белый скатертью, – а на нем два торта под стеклянными колпаками, шоколадный и кремовый. Сияющие, покрытые испариной, идеальные торты с аккуратными розочками. Ни вилочки, ни ножа, ни тарелки рядом. Чем дольше я стояла на одном месте, тем крепче вязли в земле каблуки – и от этого, и от тортов без вилочек, и оттого, что в шатер больше никто не заходил, возникло чувство запрета; сейчас придут и накажут, вежливо попросят занять свое место в зрительном зале. Я решила не дожидаться и вышла сама: половина хаотичных стульчиков еще была свободна. Села на всякий случай ближе к проходу.
Начиналось второе отделение. Играл квартет, состоявший из уже знакомого мне пианиста, громадной рыжей скрипачки, Питера, главного организатора, за виолончелью да еще какого-то струнного инструмента: его держала маленькая русая девушка. Пианист сбился вначале на соло, и сразу заметил, что сбился, и начал ругать себя, покраснел весь – и от этого всего процесса сбился еще раз, и еще, и еще. Минуты через две, спасая его, без предупреждения пошел ливень – вода била по крыше шатра так, что скрипки потонули в этом яростном грохоте. Старички и старушки переглядывались с неловкой улыбкой. Вдобавок чья-то машина заулюлюкала, откликнувшись на порыв ветра.
Кончился дождь так же внезапно, как и начался, прямо перед тем, как прозвучал финальный аккорд.
– Погода сегодня bastard[74]! Давайте мы повторим для вас все сначала, еще раз, – предложил Питер, не успев даже вытереть пот со лба.
Зал замялся, и заминку восприняли как согласие. Квартет сыграл на бис; пьеса была длиннющая, зал заскучал. Без дождя сделались слышными все шероховатости и неточности и то, как огромная рыжая скрипачка собою любуется, – все стало слишком резким, как будто навели фокус. Квартет раскланялся и пошел в служебный шатер. Я проскользнула за ними – надо было поздороваться и как-то решить голодный вопрос.
Но Питера в шатре не оказалось – он уже упорхнул решать другие вопросы. Пианист улыбнулся мне.
– Вот они, англичане. Торт дали? Дали. А чем есть, сам ищи.
– Как в «Алисе», – ответила я.
– Ну!