Я взяла сверток и обхватила его двумя руками, как младенца, – хотя он был значительно меньше. Оттуда на меня смотрели – вылупились – не мигая два круглых ошарашенных глаза. Птица, совеночек. Видел ли он меня? Боялся? Было понятно только, что ему больно.
– Всё окей? – крикнул Саша. – Едем?
Меня сразу перестало укачивать, хотя Рейчел, нервничая, вела еще хуже, чем до столкновения. Такое бывало в России, когда я ездила к ветеринару с собакой, – все внимание, все жилы тратились на него, как бы он такси не заблевал, и на себя уже не хватало, организму приходилось собраться.
– Это филин? – спросила я.
Рейчел покосилась на сверток.
– Hawk[77], я думаю. Мы нашли его маму… Он над телом кружился, вот и угодил на машину. У него повреждена лапка, он в шоке. Наверное, и еще что-нибудь сломано.
Она покачала головой.
– По дороге есть ветеринар. Вы торопитесь? Давайте отвезем его, пусть посмотрит.
– Конечно, – повторила я.
Hawk, соколик, был теплый и почему-то пах лошадями, как в цирке. Я все-таки думала, что это совеночек – у него был совиный клюв с двумя прорезями, и когда он все-таки решался моргнуть, на глаза спадала такая поволока, как бывает у сов. Подростком я работала на ремонте зверинца – помню огромных филинов в клетках, и величественный поворот их голов, и дохлых мышек на дне вольера. Я только не была уверена в том, чем отличается сова от филина: только ли полом? Наверное, нет.
У ветеринара было закрыто. Мы сделали еще крюк, но и другой ветеринар не принимал в субботу. Рейчел позвонила по телефону, написанному на дверях, – ее приветствовала безразличная голосовая почта. Больше врачей в округе не было. Тем временем птенец, оттаявший в теплой машине, стал осторожно бить лапкой и вырываться. Я запеленала его потуже, обхватила локтями. Тише-тише, хороший, ш-ш-ш.
– Надо ехать к Питеру, – решительно сказала Рейчел. – Нужна переноска и дать птице немножко воды.
У Питера нашлась только небольшая коробка. Носферату, который тут же пил чай между разъездами, добыл нам скотч – отрезать его, правда, пришлось ножом, ножниц нигде не было. Совеночек или соколик не сопротивлялся, спокойно утопая во тьме коробки. Мы прокрутили по два маленьких окошка с каждой стороны – чтобы он мог дышать и ему было не так страшно.
– Я иду в бар, – заявила Рейчел. – В баре всегда кто-нибудь знает, что делать.
Она исчезла в дожде и тумане, а в дом приходили все новые и новые люди, заглядывали в коробку. Представьте, что вы сидите в своей комнате без света, а в окно вам каждую минуту заглядывает новый глаз.
В коробке было тихо; совеночек не подавал признаков жизни или характера. В какой-то момент и я приоткрыла коробку и посветила внутрь телефоном: он был жив и все так же смотрел на меня желтыми немигающими глазами.
– Нашелся врач! – сказала запыхавшаяся Рейчел. – В двадцати милях отсюда. Кто поедет?
Вызвались Саша и маленькая рыжая девушка, мягенькая, как суфле. На ней была шляпка. Поправив полы, девушка аккуратно подняла коробку, пришептывая что-то ласковое, и пошла с Рейчел к машине. Носферату с угрюмой элегантностью придержал им сначала входную дверь, потом зеленую калитку забора.
Оказывается, было уже четыре часа – как минимум два из них мы провозились с птенцом. Темнеет в августе позже, но из-за тумана с дождем было ощущение вечера. И усталости. Я тоже решила пойти домой – ноги ныли, каблуки еле-еле преодолевали хрустящий гравий. В магазин я так и не попала, но все же надеялась на Маргарет – ну что-то же должно ее пробрать!
Но никого дома не было. На кухонном столе меня встретила холодная записочка:
Если что, меня зовут вовсе не Энни.
На всякий случай я снова прошмыгнула в каморку и обшарила холодильники. Ничего: только унылый мармайт и пачка майонеза. Собаки настороженно следили за мной из своего угла. Я размышляла, что делать: вернуться ли к Питеру, поймать ли Носферату и слезно просить его доставить меня в ближайший Co-op. Согласно карте, магазин был минимум в получасе езды отсюда – господи, ну какая же глушь.