– Когда мы впервые приехали сюда в восьмидесятых, я ничего про это не знала. Вот так выехала на шоссе и ахнула, чуть не столкнулась с грузовиком. Lilac, violet, lilac![79] Это нужно увидеть.
Маргарет махала руками, как мельница. За каждым ее движением сосредоточенно следили три собачьи головы с гладенькими затылками.
Все оказалось именно так – огромное поле сиреневых лепестков. «Жаль, что сейчас не весна», – сказал Джон. Пока мы ехали, на небо набежала сизая туча; пошел дождь и тут же кончился. Студия стояла на третьем съезде, ухоженная избушка, окруженная дикими сорняками. Изнутри доносился разрозненный визг смычков.
Маргарет пошепталась с Питером и с широкой улыбкой помахала мне: им пора было возвращаться, а меня отвезут на фестиваль сразу после. Честно говоря, я была рада. С ними было душно и тяжело, натужные реплики повисали в воздухе, как клочки ваты. Я нашла самые дешевые чайные пакетики и черные кружки Le Creuset, пачку рисовых хлебцев. Села на диван: дождь припечатал по окну первые желтые листья, дрожала на ветру изящная паутинка. Перед глазами все еще стояло поле вереска. Вересковый мед – что за вкус у него? Я пробовала только липовый и мед акации; какой-то из них горчит.
Дождь кончился, и я пошла прогуляться. Мокрый гравий приятно хрустел под ногами, квартет играл торжественно и тревожно. За студией начиналось поле: огромное, иссеченное где-то деревянными заборами из двух балок с резными калиточками. Это поле было не фиолетовое, обычной приятной зелени – и все же что-то безвозвратно выдавало в нем английское происхождение. Ни за что на свете этот пейзаж нельзя было принять за русский, а спроси почему – не отвечу. Птицы, что ли, другие поют, запахи. И вереск не вереск, а
– Как птичка, довезли? – спросила я сразу. – Что вам сказал доктор?
– Все в норме, – кивнул Саша. – Вроде только лапка сломана, но это поправимо. На воле жить, конечно, не сможет – а в приюте или зоопарке без проблем.
– Так странно было его везти, – заметила я, не зная, что еще ответить. Мне хотелось увидеть птицу скорее: как он будет прыгать, и летать, и клевать все вокруг. Я люблю истории со счастливым концом.
– Ага. Он таращится прям вот так! – и Саша резко подался ко мне, выпучив глаза.
Я засмеялась.
– Думаю, все будет нормально, – повторил он. – Испугом отделался. Но врачу надо еще обследовать, вчера уже не успели. Рейчел знает, они ей позвонят.
Саша заметил кого-то на поле, извинился и отошел.
После мы пили пиво на заднем дворе местной дамы. На простых деревянных столах лежали расписные тарелочки, и вилочки из мельхиора, и серебряные щипцы. Дама обещала барбекю, и кто-то потихоньку разводил костер. Возле забора толпились соседские гуси. Один был любопытный и тихий, зыркал правым глазом, повернув клюв. Другие шипели, глаза были злые. Гуси ужасно веселили детей, которые приходили от соседей.
Постепенно дворик заполнялся людьми, запахом дыма, чьими-то громкими шутками невпопад. Я двигалась от группки к группке и щебетала про вересковое поле – им было приятно, они гордились родными местами; а я, обычно тихая и даже злая, удивлялась сама себе. Немножко выплеснув свой восторг, я наконец взяла себе тарелку и устроилась за длинным столом, справа от пианиста. Тот доедал уже третью порцию и подмигнул мне, довольный. Кот. Надеюсь, кот никуда не денется после фестиваля.
Будто из воздуха рядом с нами выросла Рейчел. Она спросила, не занято ли место напротив, и, не дожидаясь ответа, плюхнулась на скамейку. В тарелке у нее был бардак, не хватало только раздавленного бычка где-нибудь в середине.
– Хороший вечер, да? – спросила Рейчел, терзая мясо пластиковым ножом.
Я кивнула. Вечер и впрямь был прекрасный: надвигались нежные лиловые сумерки, на крышах зажглись гирлянды. Лица людей освещали три небольших костра из бочек, и было в этом что-то безопасное и первобытное. Гусей, видимо, отправили спать, никто больше не гоготал. Теперь, когда они не отвлекали взгляд от горизонта, я заметила на изломах крыш небольшие одинаковые фигурки: стрелок в охотничьей шапочке и сказочных ботфортах.
Между костров алел праздник: Мишель-Полански танцевал с двухлетней девочкой в резиновых сапогах. Вокруг них топтались дети: мальчик, дочка Мишеля, близнецы хозяев, пара соседских дошколят. Все в шортах и дождевиках. Мишель по очереди ловил их всех под мышками и подбрасывал. На лицах был безумный восторг, удивленное выражение: а что, бывает так хорошо? и всегда теперь будет так хорошо? Дочка Мишеля смеялась, как колокольчик, гордо показывая миру единственный зуб.