Район называется Железнодорожный: завод пластика (бабушка там работала и приносила мне красные сита, «ситы»), дорога на юг (постоянно слышны поезда, уютный летом и тоскливый зимой стук колес), еще лес. Два дома-близнеца, корпус второй и первый, разделяло кафе «Северянка», витые советские буквы. Там подавали бутерброды с заветрившейся икрой и стопарики водки, каждую субботу гремела свадьба, и жених традиционно бил кому-нибудь морду, и кровь из носов текла на снег. По субботам невозможно было ни выйти гулять, ни спать по ночам. Отец высовывался из окна и орал, в ответ слышался пьяный смех с хрюканьем.
Комната досталась родителям от спившегося композитора. Папа говорил, что вся она была в грязных нотных тетрадях – и они тоже почему-то были в крови, и стены подъезда частенько были заляпаны кровью. Ничего криминального или романтичного, как может подуматься; просто люди в тех местах не очень-то дорожат собой, пускай вытекает что хочет. Колдыри да колдобины.
Не было большего счастья, чем проснуться в этом кресле весной, когда школа во вторую смену, – взять новую книгу и зачитаться, рискуя опоздать. Не было большего счастья, чем накрываться ночью с головой, пряча под подушкой первый кассетный плеер. Я тогда умела мечтать как-то в красках, проживать всей кожей сценарии, которые тут же надумывала. Годам к пятнадцати сценарии начали цвести наивной эротикой – там появились разные красивые певцы и артисты.
Вокруг этого дома как-то хитро устроена моя память. Когда я думаю о первой любви, то перед глазами картинка пустыря за кафе «Ратуша». Ничего связанного с любовью тут не случалось: однажды одноклассница принесла шоколадку в благодарность за сочинение, которое я ей написала; в пять лет я присутствовала здесь на суде – судили некого Эдюху за кражу магнитолы. Еще раньше мне купили тут книжку «Калиф-аист» с глянцевыми голубыми страницами.
Одиночество есть фойе Дворца пионеров, бывшая девушка некого парня – другой пустырь за ларьком «Роспечать». Таких локаций очень много, назначаются они случайно, вспомнить их и составить некую карту трудно.
Более того, когда я наведываюсь в город и хожу по этим самым местам, они не вызывают во мне тех образов, в обратную сторону ничего не работает. Не вызывают они и умиления или ностальгии – места, как и люди, живые, они развиваются. Присвоить их невозможно. Как нельзя, скажем, засунуть ребенка обратно в лучшую подругу и пойти с ней за школу обсуждать, с кем останется Баффи в сериале. Нельзя вернуть вот тот ларек, выкосить траву, выкупить ту квартиру и досконально восстановить в ней ремонт. Я, наверное, очень боюсь пущенной стрелы времени, иначе бы давно не фантазировала. И мне больно, что воспоминания нельзя проиграть еще раз, и еще раз, и еще раз
я не иду по снегу из театральной студии
я утром в каникулы не открываю дверь подруге, мы не сидим на подоконнике и не мечтаем о будущей сладкой жизни
Людмила не плывет ко мне с кувшинкой
я не держу в руках горячий хлеб из сельской пекарни
я не еду на велосипеде по примятой траве
я не испытываю и той боли, и того ужаса, который испытывала, – но ужас стирается под натиском моей нынешней силы, а детский восторг – нет
Природа фантазии вообще такова – она создает нерешаемые уравнения.
Август 1999 года, прошлое тысячелетие. Я еще не хожу в школу, я сижу на кухне у моих городских бабушки с дедушкой. Стол каштанового цвета и табуретки. На подоконнике расстелены газеты, и от них идет запах типографской краски. Еще мне купили в тот день игрушку Микки-Мауса: у него длинные ноги, которые скоро разойдутся по шву, и оттуда будет лезть желтый поролон. Пахнет укропом и сухим степным воздухом, надвигающейся осенью.
В том и прелесть этого момента: он никуда не течет, он лишь картинка, он безопасен. Я не знаю, что случится годом позже (в дом придет посторонний человек, и идиллия рассыплется). Не знаю, что во мне уже болезнь, от которой я чуть не умру через пять лет. Недвижимый мираж, только запахи: сушеный укроп, поролон, степной сухой воздух, августовская пыль плывет по бабушкиной кухне.
«Я не смог быть тебе хорошим мужем, потому что структура мечты и реальности принципиально разные, – скажет мне мой бывший муж. Реальность – линейна, мечта – фрагментарна, типа как калейдоскоп».
Он нечасто бывал прав, этот высокий циничный человек, настоящая черная дырень, но в тот момент – думаю, был.
Детство распалось на мельчайшие кусочки: потолок в нашей первой квартире, запах вареной сгущенки, грозовое облако над селом, где жили другие мои бабка с дедом, родители отца. Странные люди, тревожные, жесткие, меня они, может, единственную во всем мире любили. «Настюлечка-внученька» – так звала бабушка. Там, в деревне, я пряталась во времянке (что-то вроде летнего домика) и ныряла в подшивки журналов «Костер» и «Пионер». Гармония, которой уже тогда не было в реальности, находилась там: надо было всего лишь закаляться, соблюдать режим, хорошо учиться и уважать старших. Там хороших детей поощряли, а в городской реальности – били за школой в четыре.