– Пойдем со мной, поговорим с Васильчуком. Нам пора обратно идти, но сначала к ним на стоянку заглянем. Надо связаться со штабом… – Он осекся, увидев, что Васильчук и сам уже спешил к ним.
– Десять человек я сегодня потерял, – приближаясь, посетовал командир партизанского отряда. – Ваших, как я понимаю, трое?
– Пятеро, – уточнил Шубин. – Если считать двух погибших еще в первой перестрелке.
– Да, правильно – пятеро, – кивнул Васильчук.
– И один раненый, – добавил Котин.
– У меня четверо раненых, – вздохнул командир партизан. – Но хорошо, что все легкораненые, все живы будут. Надо бы ехать, – добавил он, оглядываясь.
– Погоди, Васильчук, дай своих похоронить, – попросил Котин. – Пускай уж все рядом лежат… – И выдохнул с огорчением: – Эх, Лешку Делягина не уберегли! Совсем же желторотый пацан был. Только недавно школу окончил. Жить бы ему да жить. Зачем я только поддался на его уговоры и взял его на это задание? Да кто же знал, что оно так получится? Смерть – дело неожиданное…
Васильчук молчал, глядя в землю и думая о чем-то своем. А Шубин сказал, положив руку на плечо Котина:
– На войне нет молодых или старых. На ней все равны. Смерть всех равняет. Ты ведь не спрашиваешь себя, виноват ли ты в том, что фашисты стольких детей и стариков и женщин убили. А Леша – он боец был, и погиб он правильно, как и положено бойцу – в бою. Все мы для того и воюем против этой нечисти, – он махнул рукой в сторону убитых националистов, тела которых партизаны сложили за пределами хутора, – чтобы старики, дети и женщины не умирали.
– Да понимаю я все, – Котин освободил плечо из-под руки Глеба и зашагал к вырытой разведчиками могиле.
Васильчук с Шубиным переглянулись и последовали за ним.
Похоронили Делягина, Лесовского и Рыкова со всеми почестями. Стояли рядом с разведчиками, сняв шапки, и партизаны. Речей, правда, над могилой никто не говорил. Ни к чему тут были слова. Живые их и так наизусть знали, а мертвым они были уже ни к чему. Прощального салюта не было – ни у кого не осталось патронов. Все молча разошлись и стали готовится к уходу с хутора.
– Как быть со стариками? – спросил Глеб, подходя к Васильчуку, который шел во главе отряда, возвращающегося в свое расположение.
– Я и сам об этом же думаю, – ответил Васильчук. – Когда вернемся, пошлю ребят на заимку. Вот только куда точно им идти, придется объяснять тебе. Просто удивительно – мне казалось, что я в этом лесу каждую тропинку, каждый кустик знаю, а оказалось, что не все знаю. Ни мои орлы, ни я сам ни разу за все это время не натыкались на стариковское жилище. Я не имею в виду хутор, о нем-то мы знали. – Он помолчал, покачал головой и продолжил: – В прошлом году двое из моего отряда побывали на том хуторе, но стариков там уже не было. Все их хозяйство было брошено. Я даже подумал, что они умерли или их убили бандеровцы. Тогда их много еще бродило в этом районе, но мы их постепенно проредили, но не всех, конечно. Мои ребята, что пришли нам так вовремя на помощь, говорят, что среди этих фашистских прихвостней из «Галичины» было несколько человек из местных: полицаи и те, кто в лесу предпочитал отсиживаться с оружием в руках и воевал и против нас, и против немцев. В общем, всякая сволочь…
– Значит, не так уж они против немцев и воевали, раз решили им помочь в поисках нашего летчика, – заметил Шубин.
– Наверное, те им что-то пообещали, вот они и согласились. Просто за так, за «спасибо» никто бы не согласился быть их проводниками в этих местах. Знают, что мой отряд им быстро бороды подпалит, – усмехнулся Васильчук. – А стариков мы обязательно заберем к нам в отряд. У меня таких, как они, уже есть три пары. Будет четыре.
– Большой у тебя отряд? – спросил Шубин.
– Вот придем на место, и сам увидишь, – хитро улыбнулся Васильчук.
Хозяйство у Васильчука было не просто большое, а, можно сказать, очень большое. Кроме пятидесяти здоровых и сильных мужчин, которые и составляли костяк партизанского отряда, в землянках и наскоро сколоченных низеньких срубах жили и мирные жители – старики, дети, женщины. Многие из них приходились родственниками бойцам.
– В первые дни оккупации ко мне в отряд целыми семьями приходили, – рассказывал Васильчук Шубину, который впервые видел такое количество людей в партизанском отряде. – Позже мы начали приводить в отряд детей, у которых убили родителей. Подростки сами приходили и просились взять их. Не всех ребят, конечно, а самых смекалистых мы в разведку отправляем. Не одних, конечно, под прикрытием старших бойцов. Они у нас молодцы, – подмигнул он подросткам – девочке и двум мальчишкам лет по пятнадцать, которые проходили мимо.
Как только телеги с ранеными и убитыми въехали в расположение лагеря, к ним со всех сторон потянулись люди. В основном это были женщины и ребятишки. Одни обнимались с теми, кто остался жив и вернулся целым и невредимым, другие плакали и обнимали тела погибших братьев, мужей и сыновей. Шубин с удивлением услышал, что говорили не только на русском и украинском, но и на польском языке.
