Она даже не пыталась остановить себя; голова полнилась туманом, сквозь который никак не могло пробиться здравомыслие. Поддаваясь желаниям, Аделаида то царапала руки хана, то запрокидывала голову, открывая шею для очередных поцелуев, то стопой очерчивала его ноги.
— Одно слово, царевна, — Кайту остановился, ожидая ответа.
— Не хочу… чтобы это заканчивалось.
Едва с губ сорвалось последнее слово, Кайту вновь впился в них, целуя горячее прежнего, до боли сжимая бедро царевны и дразняще приближаясь к его внутренней стороне. Юрту захлестнул настоящий пожар: горели не только поленья, но и последние незримые преграды, глупые предрассудки. Каждым движением Аделаида мстила за свой народ, одновременно беря то, чего ждала всю жизнь, — свое право поступать так, как хочется ей. Не следуя правилам, не слушая запретов. Каждым поцелуем Кайту прощался с болью, преследовавшей его уже почти двадцать лет, отпуская гнетущие чувства, стирая ядовитые воспоминания.
Каждым своим вздохом они срывали броню, сотканную из ненависти вечных врагов.
К утру поленья совсем догорели, но под теплыми шкурами холод не ощущался. И золотистое солнце грело так, как не грело с самого начала зимы. Щекоча веки Аделаиды, оно подначивало проснуться, раскрыть глаза и порадоваться новому дню.
Ада потянулась и, повернувшись на бок, уперлась в могучее тело безмятежно спящего хана. И пусть ей уже доводилось видеть Кайту дремлющим, такого умиротворения на его лице никогда прежде не наблюдалось. Повинуясь мимолетному желанию, Аделаида мягко коснулась щеки Кайту. Густые ресницы тут же встрепенулись, грудь втянула больше воздуха, и глаза наконец раскрылись.
— Сегодня сияют два солнца, — улыбнулся он, заправляя за ухо выбившуюся прядь царевны.
— Звучит настолько же лестно, насколько и ужасно, — заявила Ада, скрывая улыбку.
— И как же называть тебя, царевна Сигурдич? — Щурясь от яркого света, падающего из отверстия в куполе юрты, Кайту с наслаждением разглядывал лицо Аделаиды. — Луной? Звездами? Помнится, северяне истинную красоту называют Фкьёдой.
— Откуда ты знаешь?
— Я прожил много кочевок, царевна Сигурдич. — Хан коснулся легким поцелуем плеча Аделаиды. — Мне положено много знать.
— Много — это сколько?
— Изгелек живут дольше, чем обычные люди. Значительно дольше. И возраст уже никто не считает.
— Старик. Мне должно быть гадко, — съязвила Ада.
— Тебе не понравилось? Говорят, умудренные опытом мужчины ценнее. Быть может, ты просто не распробовала?
Делая вид, что не обращает внимания на руки хана, по-хозяйски скользившие по ее талии и ногам, Аделаида предательски высоким, сахарным голоском произнесла:
— Ты ошибся, говоря о Фкьёде, Досточтимый.
— Что ж, Фкьёда, поведай мне об этом.
— Я плохо помню, но… — Язык подчинялся Аде с трудом. Мешали губы Кайту на ее шее.
— Хан! — прервал их голос снаружи.
Он добавил что-то еще, понятное только Кайту. Тот резко остановился и отстранился от Аделаиды, уставившись в никуда. Выражение его лица переменилось: Досточтимый побледнел, на лице заиграли желваки, мышцы напряглись так, словно обратились в камень. Он вновь походил на яростного воина.
— Оденься. Возьми любую одежду в сундуке и приходи в юрту Великого хана. Она самая большая, не заблудишься.
— Кайту…
Перепуганная и недоумевающая Аделаида хотела получить объяснения, но хан ее грубо прервал:
— Просто сделай, как я говорю. Приходи, как будешь готова, но сильно не задерживайся. — Строгим взглядом Кайту дал понять, что не приемлет возражений.
Досточтимый слишком быстро собрался и стремительно покинул юрту, оставив Аделаиду в одиночестве. Она села, кутаясь в шкуру, и растерянно оглядела жилище хана. Внезапное ощущение холода из-за всего чужого и тоски по родному обрушилось на нее лавиной. Все вокруг вмиг стало неправильным и гадким.
— Такова цена свободы? — выдавила Ада в пустоту и сглотнула подступивший ком.
Вина, отвращение к себе и ощущение несмываемой грязи на собственном теле требовали сорвать кожу, оттереть ее, спалить на костре и очистить душу. Отчетливое чувство совершенного ею предательства распирало грудь.
— Имей смелость брать на себя ответственность за собственные действия, — прошептала Ада сама себе.
Дрожащими руками утерев лицо, она поднялась. Проведя рукой по волосам, огляделась в поисках одежды, когда дверь скрипнула и влажный воздух захолодил босые ноги. Быстро подхватив с пола шкуру, Ада прикрылась и виновато и растерянно уставилась на вошедшего. Глаза Гьокче выражали не меньшее изумление. Она медленно обвела взором юрту и кошачьим шагом подошла к царевне.
— Я спрошу лишь раз. Что здесь было?
— Ничего, — выпалила Аделаида, чувствуя себя нашкодившим ребенком.
— Не лги мне! Одного взгляда на твое лицо достаточно, — презрительно прошипела Гьокче. — Ты накликала на себя беду, царевна. Молись, чтобы Ойлиха наказала тебя раньше, чем люди. Она будет милосерднее.
Казалось, что Гьокче потряхивает от злобы и негодования, но в ее глазах — под стать глазам хана — был холодный блеск, та же твердость, та же непроницаемость.
Резко развернувшись, Гьокче вздохнула и направилась к выходу.
