Александр медленно наклонился к своей жене и робко коснулся ее губ. Амелия прижалась к нему, и ответ ее был более уверенным. Второй поцелуй. Не менее нежный, но более решительный. Наконец слились они в одно целое, и безграничная радость вместе со вселенской тоской поселились в сердцах свидетелей.
И все же думалось: не может быть так просто.
— Батюшки мои! — воскликнула Ярослава. Изможденные лица Ады, Аны и Рады походили на морды скакунов после дальней поездки, но никак не на господские. — Эк вас! А молодые где?
— Ферас дома? — прохрипела Ада, ковыляя к залу.
— Да не было еще, — в голосе Ярославы звучало волнение. — Может, вам чего надо? Вот глупая, пойду отвару наготовлю!
Троица разлеглась на подушках. Усталость — телесная, но не душевная — постепенно отступала. Воздух в доме казался совсем уж странным: вместо привычных запахов горящего камина и свежей выпечки в нем витало беспокойство. Оно щекотало нос, от него чесались ноги.
— Ой-ой, что ж ты, деточка, печальна? Неужто, едва Амелию нашу замуж выдав, уже истосковалась по ней? — Ярослава появилась в дверях как раз вовремя. Запах трав из внушительных размеров чайника наполнил залу уютом, и Ана сумела взять себя в руки. Няня расставила на маленьком столике все чайные принадлежности, а поднос все теребила в руках, будто не находя места, куда его можно красиво пристроить. — Так где оне? Когда заглянут? Так хочется на жениха посмотреть.
— Собирают вещи Александра, — тихо ответила Аделаида, глядя перед собой. — Сундуки Амелии готовы?
— А чего ж там готовить-то? — усмехнулась Ярослава. — У ней же одежды по пальцам счесть, только барахла всякого навалом. Все по двум сундукам и разложили. У выхода вон заднева стоят.
Слушать об этом Анастасии казалось невыносимо. Она старалась все пропускать мимо ушей, смотря на чарующее пламя в камине, а лицо ее не выдавало никаких чувств. Лишь пустой взгляд, устремленный в никуда. Некрасиво было. Припоминая весь обряд, думала, что вышло все не искусно, а значит, неправильно. Только так ничего и не сказала — будто кто послушал бы.
— Я тут стол наготовила, оне же хоть чаю-то попьют?
— Едва ли. Александр ясно дал понять, что намерен отправиться как можно скорее. Не нравится мне это… Да только сделать ничего не могу… — Вздохнув, Ада поднялась и подошла к дочери.
Присев рядом на деревянный подлокотник скамьи, она положила руки на плечи Анастасии и невесомо поцеловала в макушку. Неизвестно, что тяжелее: переживать мучение самой или лицезреть рану своего дитя? Сердце ее сжималось. Не зная, что предпринять, дабы утешить Ану, Ада не делала ничего — просто была рядом.
— Говорила же, не к добру это, ой-о-о-ой, — завыла Ярослава, приложив ладонь к щеке.
Красноречивый суровый взгляд Аделаиды однозначно дал понять, что сейчас не время стенать, а потому Ярославе пришлось угомонить старческое сердце и запрятать беспокойство, отложить на потом.
— Ярослава, принеси, пожалуйста, Раде покрывало.
— Да, госпожа. — И няня уковыляла.
Сделав над собой очередное усилие, Ада разлила отвар по трем белым, расписанным голубым узором чашкам. Над ними заклубился легкий пар, источающий благоухание липы, ромашки и меда. Она сделала маленький глоток — и притворное, совсем не похожее на настоящее спокойствие разлилось по телу, угрожая выйти наружу до сих пор удерживаемыми горячими слезами. Ада поднесла чашку Раде, та трясущимися руками приняла ее, рискуя разлить содержимое. Третья предназначалась Анастасии, но та и не взглянула на нее, по-прежнему наблюдая за огнем, что так напоминал хвост Огнимы. Некрасиво было. Неправильно.
— Вот, девочка моя. — Вернулась Ярослава и накрыла Раду шерстяным покрывалом. — Ты пей, пей, — няня легонько подтолкнула ее руки к губам. — Легче станет.
Не в привычках Аделаиды было горевать, думать о себе, когда другим требовалась забота; и, когда Ярослава, как сейчас, делила с ней эту ношу, Ада чувствовала невыразимую благодарность.
— Ивана нужно оповестить, — почти прошептала Аделаида. — Пусть позаботится о сестре.
Сумасшедший день приблизился к завершению, однако всех мучило недоброе предчувствие. Когда новобрачные наконец явились, Александр слишком резво перенес сундуки и сложил их в сани, тогда как Амелия с Анастасией до сих пор молча смотрели друг на друга, прощаясь. Они старались впитать образы друг друга настолько, насколько позволяла память, притом боясь раскрыть рот, ведь слова могли разрушить этот краткий миг и завершить его раньше, чем им хотелось бы.
Фабиана уже ждала их в санях.
— Пора, — заявил Александр, показавшись в дверях. — Сани в порядке, можем ехать. Нужно успеть доехать до села, пока ночь не наступила.
Будто не обращая внимания на мужа, Амелия подбежала к Анастасии, оставляя на полу снежные следы, и заключила ее в крепкие объятия.
— Прости меня, — шепнула ей в ухо.
— И ты меня, — крепко обняв, ответила Ана.
Так простояли они еще совсем недолго, но миг показался настоящей вечностью.
