– Я отправлял тебя в мастерскую, в разбитый лагерь Устья, ты возвращался из города-на-сваях! Неужто кража крохотного письма пугает Две Улыбки? – он зачем-то произнес кличку на воснийском.
Писарь покачал головой, точно собрался беседовать с отарой – его уже не понимали. Плюга опрокинул в себя еще один рожок и недобро зыркнул.
– Веледага, ты уж большой человек, прости мою слабость: я все никак не всекаю, для чего мне читать. Уж как письмо выглядит, я соображу.
Писарь фыркнул и ответил вместо Веледаги:
– У Кливела по десятку писем на столе, если только новые за день считать…
Я уж тогда, как вы догадались, не видел ценности в парочке исписанных листов. Бумага на болоте кой-чего стоила, спору нет. Но для чего вам тащить чужие бумаги, когда есть золото с серебром? Веледага смотрел дальше всех и видел больше. Его жадности не было предела.
– Допустим, я выучусь, – эта идея нравилась мне все меньше и меньше, – но как я впотьмах разберу, чего там накорябали этому Кливелу?
Веледага прищурился, все так же широко улыбаясь. Мне не нравилась и его улыбка.
– Придумаешь что-нибудь, Кабир-гата. Ведь как-то же ты управлялся все эти годы.
Мой голос звучал слишком сипло.
– Я не гребаный колдун.
– Верно говоришь, – ладонь с удивительно чистыми ногтями легла на мое плечо. Веледага рявкнул так, что мы с писарем дернулись. – Ну что, лихие. Есть среди вас такой умелец? Кто найдет письмецо у засранца Кливела? Мг-м… наместника, наместника, не ослышались.
Есть такого рода тишина, после которой хочется надраться до беспамятства. В когорте стояли здоровые лбы, каторжники, убийцы, насильничавшие детей и их матушек. Детины ростом с оглоблю, бывавшие в забоях при Красных горах. Мясники, хорошим замахом отделявшие ноги от задниц и головы от тугих шей. Все они сопели, прятали глаза, не смели даже пошептаться, прибавляя к тишине все новые и новые капли безмолвия. Густого липкого страха, смердящего похуже топей.
– Видишь? – Веледага приобнял меня за плечо, точно младшего брата, и указал ладонью на когорту. – Бывает дело, в котором нужны волки, слаженная стая: острозубые, быстрые. Очень голодные.
В когорте довольно заухмылялись.
– Но порою нужна змея: скользит по воде и имеет острые клыки. Или комар – крохотный, ножки да крылья.
– Хер его прихлопнешь, – одобрил Плюга.
– Мг-м… – протянул Веледага. – Кто управится лучше, чем Кабир-гата?
Он был прав, коли спросите. Уже потом, долгие годы и стылые зимы я с благодарностью вспоминал, какую пользу мне принесла грамота. И проклинал Веледагу за то, в какую цену она обошлась.
Я был слабым учеником. Прилежания мне доставало лишь в пьянстве и единственном грязном деле. Но даже так, упираясь изо всех сил, за половину года я освоил первую сотню слов и все слоги, из которых сочиняли остальные слова. Говорили мы о Кливеле, а в гости я отправлялся к сотникам и головам когорт, заглядывал на стоянки, пугал ласточек с голубями. Искал в столах и под столами, в шкатулках и нишах за сундуком. Особую страсть Веледага питал к Долам, и потому печать с холмами на черном поле врезалась в мою память, точно шрам.
На первый взгляд мало что изменилось – мне называли имена, и я исчезал вместе с закатом. Но слово свое Веледага держал крепко: никаких улыбок в ночи – только бумаги. В те дни я не думал, что так сложилось лишь оттого, что у Веледаги почти не осталось врагов, которым легко перерезать глотку.
Я возвращался с вестями: добрыми, или худыми – оставалось гадать. Веледага больше молчал – и отправлял меня по новому следу.
В этот раз попался скудный улов. Смотровая башня под Шемхом – где когда-то полегла когорта Спящего, коли верить слухам, – была так же пустынна, как Серые топи. Я прошерстил все, что мог, – два сторожа, охранявшие эту развалину у старого тракта, напились вдрызг и уснули у кострища. Бумага да вино – вот и все ценности, что я прибрал к рукам.
Вернувшись к острогу, я застал Веледагу в новом местечке. Не в сторожевой башне и не у себя, не за игральным столом под навесом и даже не у нужников. Он стоял на развилке. Почти что голый – рядом не паслись Плюга с Кузулом. Только один человек в плотной одежке, весь точно извалявшийся в грязи, составлял ему компанию. По первости я решил, что это Гарум-бо, согнувшийся от пьянства. И Веледаге приспичило дохнуть свежего воздуха – так осточертели ему стены. Но ветер принес запах, тошнотворнее которого на болотах нет.
– Эй, Веледага! – крикнул я, махнув рукой.
Так уж велик острог Веледаги – мы разминулись, хоть я шел за стены, а король болот – к дороге прочь.
Две фигуры обернулись в мою сторону. У Веледаги, уж поверьте, лицо утратило все веселье.
– Подожди, будь так добр, мгм?.. – крикнул он.
Я остановился и прикрыл нос рукавом.
Они обменялись, от силы, еще парой фраз. Я не видел прощаний, но Веледага отправился ко мне, а незнакомец – прочь от острога, оставляя загребающие следы в грязи.
– Кто это был? – спросил я, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
Подбородок зашевелился раньше, чем появился ответ:
– Тот, кто мне нужен.
– Я думал, ты поразборчивее, – я помахал рукой у носа.
– Так и есть.
