Как вы смекаете, никто не спорит с головой в таком деле. Мы в молчании вернулись к комнате, и уже там я покопался под рубахой и скинул теплый сверток с письмами на стол. Протянул Веледаге ножик:
– Долы не при делах.
Веледага пожевал, насупил брови и не сказал ничего. Ему было на что сердиться: я, едва выучившись основам, уже возомнил себя знатным чтецом.
– Это из того, что я понял. Только и всего.
– Мгм… – его пальцы алчно перебирали письма. – Если через пару годков ты наловчишься их понимать от начала до конца…
Я чуть не поперхнулся, замахал руками:
– Эй-эй, такого уговора не было! Имен с меня хватит, хер бы с остальным.
Чертовы имена я вычитывал по слогам, и то порой сбивался. Веледага покачал головой и пододвинул мошну с золотом, которую извлекал одним богам известно откуда.
– Все тянешься к малому, Кабир-гата, мгм?.. Что, ежели на столе у Кливела будет кой-чего позанятнее, чем парочка указов?
Я присвоил оплату и поискал местечко, куда бы ее привесить, пока Веледага мечтал вслух:
– А если уж так наловчишься, что сможешь в памяти все принести – ни следа, ни подозрения?
Веледага уж явно не видал, какой беспорядок я оставлял в кабинетах и шатрах, перерывая чужие вещицы.
– И научусь читать сожженные листки, – подсобил я ему.
Он не посмеялся. Улыбнулся так, хищно, по-свойски. Гримаса короля болот.
– Этого нам и не надо. Если уж опустить то, как Кливел беспечен… мы всегда можем перехватить его людей на болотах. – Его глаза сверкнули, он выжидающе посмотрел на меня. – Коли будем знать, где проедут, мгм…
Что-то шевельнулось в желудке.
– Так для этого я?..
Веледага кивнул. И заговорил о чем-то своем, наполнив рожок:
– Недолго им осталось таскать наше железо. – Вино потекло по его подбородку, и он небрежно утерся рукавом. Затем разложил бумаги по столу, уперся ладонями в края столешницы и навис, точно уж над мышью. Потерял ко мне весь интерес.
Я вышел во двор, подбрасывая мошну в ладони. Звон монет успокаивал. Да и таскать письма, как бы я ни торговался в остроге, мне нравилось куда больше.
Дело двигалось к зиме. После нового смотра осталась троица. Не мне судить, как шел отбор, – Веледаге все виднее. Ему и огребать, коли все пойдет кувырком и следы приведут к острогу.
– Ваше дело малое, мгм… – Шпоры прочертили новые полосы на земле. – Кто жил-поживал в Урголе?
– Мы все там бывали, кто сколько, – пожал плечами самый угрюмый из троицы.
– Бывали проездом.
– И по дельцу, да не одному, – с щенячьим восторгом закивал безусый горец.
Веледага выразительно шевельнул подбородком:
– Дом наместника в какой стороне от базара?
Молодчики призадумались. Первым ответил угрюмый:
– От цирюльни ближе идти, то по правую руку. В сотне шагах, а коли уж от ворот смотреть, там и базар рядом…
Голова остался доволен, потер руки:
– Ваше дело – туда наведаться и всех хорошенько занять. Хотя бы на четвертину часа, мгм…
И без того угрюмый молодчик посмурнел еще больше. Ему бы в плакальщицы с такой рожей, коли спросите.
– Четверть часа? Это ж весь Ургол обойти…
– Это можно, – перебил его самый юный из троицы. – Лишь бы потом не искали нам большой камень, да? Матушка моя одна осталася, а она не бросит это дело, ой не бросит…
– Помолчи, – сказал Веледага. – Больше всех тут рискуют мои парни. Вам бы я и дозор нести не доверил, – подбородок угрожающе шевельнулся.
Те переглянулись.
– Подгадить и удрать особо ума не надо, мгм… Да и везения, мальчики. Никто вас далече гнать не будет. Каждый вечер под окнами у наместника кто-то трется. А коли поймают…
Веледага кивнул на лохмотья, вывешенные на борту телеги. Молодчики поморщились – те, кто сразу смекнул, для чего они там.
– Это десять плетей, – прибавил угрюмый.
Они еще спорили какое-то времечко. Торговались, как девки за шелка.
Троица то и дело косилась на меня, а я боролся со сном. Тогда мне показалось, что это все – добрая слава и черная зависть, что по обыкновению идут рука об руку. Но я ошибся. Обгадился по полной, возомнив о себе невесть что.
Подготовка к работенке с Кливелом шла полным ходом, да только я всем мешался: не настало еще той ночи, когда бы потребовались мои умения. Тянулась сонная, прогорклая неделя, полная дождей. Лицо писаря мне приелось, грамота казалась мукой. Коли меня спросите, не зовите грамоту работой – одна пытка, без ножа и молота. Я искал любой повод удрать.
И повод нашелся. В тот день у ворот началась какая-то возня: с галереи слышались смешки – кажется, что-то разбилось.
– Эй, богослов, – крикнул Плюга, – пришел по наши души?
На галерее засмеялись совсем разгульно: дозор баловался искрицей не хуже прочих. Я выглянул за ворота. Так и есть. Пришел, стоит себе – бурая ряса, покрытая голова, руки в замке под брюхом. Оставил мула с небольшой повозкой у развилки. Заговорил трепетно, пытаясь подлизаться.
– Прошу меня извинить, и… доброго здравия пожелаю достопочтенным… э-э… защитникам. Я здесь по делу.
– Х-ха! Энто какие такие дела у таких, как ты, папаша?
– Вчера писари, сегодня – святые! Что завтра?
– Законники, – сплюнул кто-то.
Богослов не сдавался:
– Старая женщина попросила меня об услуге…
