– Нас было пятеро. На одного, понимаете? Он пьяный, как мерзлый окунь, курили что-то, я приплатил за то Эвелине… это шлюха, чтоб вы знали. Я думал, чутка прижмем, потолкуем…
Похоже, те синяки – не работа моих псов.
– Я думал, это просто подстилка, понимаете? Ряженый, в шелковой накидке, подстилка графини. – Он шумно выдохнул. – Не говорите Халиму, Матери ради. Три шкуры сдерет… Ну как я мог подумать иначе, он же без оружия там сидел! Корона турнира – да кому какая, на хер, разница, когда пьян и совсем одинешенек?
Я еле сдержалась, чтобы не одернуть его. Не показать нетерпения.
– О ком речь?
Кажется, этот тюфяк расплакался. Наверняка скорбел по своим никчемным дружкам. Он втянул воздух и захлюпал.
– Первый мечник Крига, говорят. Талари, Хари, как его там…
Я застыла. Глубоко вдохнула и, не выдержав, рассмеялась. Прыснула, как глупая девчонка, которой впервые показали член.
– Тахари? Лэйн Тахари, щенок из Дальнего Излома?
– Во! Лэйн… вот как его звать.
– Он удирает, едва завидит опасность, – фыркнула я. – Вы явно путаете…
– Возможно, это вы путаете его с кем другим. – Вдруг задерзил пленник. – Это чудовище, бешеный пес!
Бешеного в первом мечнике не было ничего. В постели он лежал покорнее овцы, и даже выбравшись на манеж при оружии, то и дело поддавался. Смотрел себе под ноги, точно поденщик, еще вчера возделывавший землю. О, а уж как часто он жаловался на судьбу, покуда я не пригрозила ему как следует! Верно говорят: раз уж мужчине дана красота, сгодится он только в постели.
– Скажи-ка, – отсмеялась я, перевела дух. – Где другие носители метки?
Голова в мешке приподнялась, точно бы пленник смог разглядеть нас сквозь грубое сплетение нитей.
– Разве… вы не знакомы?
Я придала голосу всю твердость, которая во мне была:
– Назови хотя бы одно имя.
– Разве вас не послали за мной? – теперь он казался испуганным.
Так я поняла, что дальше разговор не пойдет легко.
– Хорошо, будь по-твоему, – процедила я и нависла над ним. – Кому ты служишь? Только Халиму из Крига?
– Я сл-лужу, – промямлил он, – Его Величеству…
– Грязная ложь! – выкрикнула я и ударила по мешку ребром ладони.
И отошла, потирая отбитую, саднящую руку. И почему у всех бойцов столь крепкие лбы? Как бы и мне хотелось иметь такую силу, что разбивает пустые головы одним ударом…
Я потрясла запястьем в воздухе и обратилась к горцу.
– Сломай ему палец. Пока – один.
– Вы мне солгали, – обмершим голосом заговорил человек в мешке. – Ты, лживая, паршивая сука… с ним заодно!
Вуд достал палицу и придержал ладонь пленника на краешке стула.
– Ошибаешься, – бросила я.
Хрясь! Палица упала на фаланги, и звонкий крик почти оглушил нас – мешковина не помогла.
– А-уф… – пыхтел и всхлипывал пленник, – ах-ха-хо-оу…
Агония. Тот миг, когда в голове даже у распоследнего пса все проясняется. Стоило лишь немного направить:
– Твоя жизнь ничего не стоит. Я легко заберу ее, – я обошла стул кругом и, переборов отвращение, прикоснулась к влажному плечу, – и уйду с чистыми руками. И буду очень сладко спать до конца своих дней, уж поверь.
Его живот весь покрылся испариной, ходил туда-сюда. Палец темнел на глазах, распухал, словно бутон к полудню. Совершенно некрасивый бутон.
– Эти часы, проведенные здесь, даже не запомнятся мне. Для тебя же, напротив, – я сделала еще один круг, и заговорила вполголоса: пленник начал затихать, – это самые важные часы в жизни. Станут ли они последними?
Я слегка прикоснулась к поврежденной пятерне. Он завыл.
– …И будут ли полны ненужных мук? Жуткой агонии?
Крупная дрожь зашевелила голое мокрое тело.
– Отвечай, – повторила я, когда бессмысленные стоны и всхлипывания подзатихли. – Назови имена тех, кто ходит с меткой. И это кончится, даю слово.
– Я не знаю ничего, не знаю, не знаю, – заскулил пленник. – Они знают! Мне говорят имена, в-внешность. Я ищу… искал с ребятами. Я просто так работаю, мне ничего…
– Подумай хорошенько, – вдруг подал голос Вуд. Его улыбка казалась мне неприличной.
Пленник зарыдал. О, если бы это хоть кому-нибудь помогало…
– Пожалуйста, – он застонал, продолжил срывающимся голосом, – я выжил, я сбежал оттуда, чтобы выжить, я не хочу…
Палица легонько коснулась разбитых пальцев.
– А-ох-хо-хо-о…
Я придержала Вуда за рукав, чуть потянув в сторону.
– Просто дай мне то, что я ищу, – сказала я мягче. – И все это закончится.
Пленник помотал головой, зашуршав тяжелой тканью.
– Я хочу. Матерью клянусь, что хочу… но не знаю, клянусь! Халим все знает, это Халим… Вы меня убьете, – всхлипнул пленник. – За что, за что?..
– Твой выбор, – вздохнула я и кивнула Вуду.
Палица соскочила, раздавила уже опухшие пальцы, брызнула кровь. Из-под посиневшей кожи вылезли бело-розовые осколки…
– Я-а н-не знаю-ух-ху-ху-у…
Сто ударов сердца. Вопрос. Тот же ответ. Палица поднимается – настал черед среднего пальца. Хруст, осколки, вой. Мешковина мокнет с обратной стороны. Больше ударов сердца, старый вопрос, никчемный ответ. Испорченный безымянный палец.
– Священники, Арифлия, бандиты, теперь и первый мечник? – я расхаживала от стены до лестницы, возвращалась обратно. – Они везде! Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю…
