– Нам тут старухи не нужны! Только молодухи, да с хорошими титьками!
Циркачи не колесили по болотам, и даже эританские барды сторонились острогов, уж вы всекаете, по какой из причин. Потому богослов, искавший приюта под нашими стенами, походил одновременно и на шута, и на циркового урода, прыгающего в кипящий котел.
– Мне поручили кое-что передать, – без прежней уверенности сказал богослов.
На стене скрипнула тетива.
– Так вытаскивай, да оставь добро на дороге… и проваливай, покуда цел!
Я остановился, подумывая, что еще ни разу над воротами не висело тел в рясах.
– Чего медлишь, папаша? Так мы сейчас спустимся…
– После стрелы, так-то!
Богослов поднял дрожащие руки над головой и забормотал:
– Какое добро, милейшие! Послание это некоему Руту. Есть таковой среди вас?
– Так ты покричи, авось он и выйдет, – хохотал дозорный.
– Я… – голос нашего гостя совсем просел.
Это по мою душу пришли, как вам уж ясно. Был лишь один человек во всей Эритании, которого я ждал. Я осторожничал:
– Его нынче нет. Ты говори как есть, а мы уж ему передадим.
– Не обманете? Я побожился…
Нет, только циркачи и могут так веселить дозорных, попомните мои слова.
– Даю слово, уж как есть, что ему передам. – Я сам не смеялся лишь по одной причине: не жди добра, коли с твоим именем приходит абы кто.
Богослов покосился на галерею. Туда, где подсыхали мертвецы. Его лицо блестело, а голос делался все хуже:
– Передали, стало быть, извинения. «Прости меня за все, зла не держи». И кой-чего еще…
После этих слов он медленно и очень низко поклонился. На галерее веселились так, что кто-то уронил стрелу – послышалась брань.
Почти два года я ждал матушку в гости. Злился, прощал и снова ждал. В горле пересохло. Я вышел быстрым шагом на тропу под стеной, под самые стрелы, встал перед богословом – тот только распрямился.
– Не стрелять, – взвизгнул Плюга. – Одурели в край?!
Я прихватил богослова за рясу на груди и спросил:
– И это все?! – богослов то ли закивал, то ли просто задергался. – Где она? Как…
– А может и стрелять, – ни в чем не мог разобраться Плюга.
– Как было – все передал! Все до последнего слова, клянусь всеми богами, которые есть!
– Там четыре слова, миленькое дело! Где она, я тебя спрашиваю…
Богослов часто моргал и придерживал меня за запястье:
– Денек назад мы свиделись под Горном… я тут проездом, смилуйтесь!
Должно быть, матушка слишком торопилась вернуться домой, на скамью под окном. Оскал на моем лице почти причинял боль.
– Вот и вся благодарность – прислать святошу вместо себя? С парочкой скупых извинений, – я посмеялся, покачал головой. Богослова пугало все: и стена, на которую он косился, и мое лицо, и сам воздух у острога – он почти не дышал. – Щедра, мать! Щедрее некуда.
– Я просто передал слова, я не…
– Выходит, тебе такая работенка по душе, коли вызвался. – Богослов не успел возразить или обозначить согласие. – Вот и я тебя найму, раз такое дело. Найди ее, найди сегодня же и передай…
Я осекся. Прикинул слова – на язык просилось слишком многое. Уточнил:
– Скажи-ка, отче, вашему брату можно браниться?
– Ну, э-э… тут уж зависит…
Я вдохнул как следует – и высказал ему, вернее матушке, все. Богослов не то икнул, не то дернулся. Отвесил челюсть и не сразу совладал с лицом. Уж не знаю, что там у него приключилось, но возомнил он себе в тот миг, что мы в часовне, а я – нуждался в проповеди.
– Настанет день, юноша… и вашей матушки не будет в живых, и тогда…
– Так ты передашь или все растерял уже? Я повторю.
– Прошу, услышьте мой довод. Вы пожалеете, вот увидите. Всю жизнь жалеть бу…
Я придвинулся, сжал рясу покрепче и выдохнул ему в лицо:
– Это ты мне грозишься, а? Знаешь, кто перед тобой?
– Нет, ч-что вы, я просто…
– Не станет, ха! Ее не было, когда мы жили вместе, под одной сраной крышей. Ее не было, когда я голодал. Ты думаешь, хоть что-то изменится? Она была мертва всю мою гребаную жизнь! – Я толкнул его в сторону дороги с силой – богослов чуть не упал, попятился. – Я был с ней рядом, я один. Все делал за двоих, все! И вся эта срань, – я сказал эти слова тише, указал ладонью на острог, – все это дерьмо, угадай-ка, кого и чего ради? Что я получил от нее, кроме дерьмовых проповедей, вроде твоей? Того, как быть хорошеньким человеком, а? – Еще раз толкнул его в грудь, с силой. Он споткнулся, запутался в рясе и плюхнулся в грязь. – Запоминаешь? Все запомнил?
Богослов дерганно закивал, и я ему совершенно не верил. Святые, добрые люди. Один другого гаже.
– Это я ни хера ее больше не жду, усек, святоша? Так и передай.
– Н-но…
Я вытащил золотую монету из мошны, вложил ее в ладонь богослова: его глаза распахнулись, а пальцы тут же жадно взялись за плату. Никакая проповедь не стоит золота.
– Прямо сейчас.
Обернувшись в сторону стены, увешанной иссохшими мертвецами, я кивнул:
– … пока там не решили еще разок прицелиться. От искрицы страшно дрожат руки.
Дважды повторять не потребовалось. Богослов зачем-то раскланялся и торопливо побежал к тракту, то и дело озираясь на нас. Я приложил ладонь к губам и крикнул:
