– Сказывают, вчера преставился старина Стежок. – Быстрый взгляд с прищуром.
Я с кряхтением потянулся к столешнице, ссыпал на еще свежий лист немного искрицы с санхалом. Потом вытащил щипцами небольшой уголек из жаровни и разжег им свечу.
– Должно быть, кто-то пробрался к нему вечером.
Забив чью-то трубку, я рассыпал немного табака на столешницу. Послюнявил палец, собрал соринки и вернул его обратно на язык. Поморщился. Нет, надо было смахнуть на пол. Коли меня спросите – никогда не пробуйте искрицу на вкус.
Веледага присел на стол передо мной и пододвинул свечу поближе. Вчера я обжегся, пытаясь наловчиться с этой штуковиной…
– Жаль ковер, семейное дело, мгм… Но мало ли что может случиться, когда убийца приходит в дом?
Куртизанка из Горна постучалась в проем. Я прогнал ее жестом.
– Мне всегда было крайне любопытно, как ты их берешь, – Веледага вечно нес двусмысленный бред, а потом дивился, что его не так поняли.
Я покрутил трубку с искрицей, послюнявил обожженные пальцы и лениво ответил:
– Как-как. Лежа, хером.
А еще Веледага всегда хрюкал, делая вид, что ему смешно от самых тупых шуток. И часто подлизывал, как ему чего было надо. Должно быть, так оно все и держалось в остроге.
– Две Улыбки умеет рассмешить людей.
– Особенно в последний разок, – я пальцем нарисовал дугу под челюстью. А потом затянулся, подержал дым в горле, прикрыв глаза.
Веледага шевельнулся, судя по звуку. Я приоткрыл левый: коли меня спросите – даже опьянев, не стоит доверять людям. Особенно тем, кто тебе платит. Шпоры царапнули пол.
– Я про то, как ты работаешь, – он подошел к окну, но я знал, что краем глаза он смотрит в зеркало, повернутое ко входу. – Чисто, ежели так просят. Грязно и быстро, ежели надо. Но всегда выходишь сухим из воды, мгм…
Я выпустил кривое кольцо в потолок, чуть запрокинув голову. Веледага дождался, когда я втяну еще глоток дыма.
– Так ловко, будто чудеса вернулись в наш край, – сказал – и очень внимательно на меня посмотрел.
Моя рука поднялась выше, предлагая Веледаге трубку.
– Так обо мне говорят? – я мечтательно улыбнулся и облизал зубы, пробуя горьковато-кислый привкус смолы. – Сла-авно.
Веледага промолчал и встал рядом, нахмурившись.
– Будешь?
Искрица призывно тлела в моих пальцах.
– Нет, пожалуй. Гляди, не урони. Мне тут пожар не нужен.
– Я с семи лет забираюсь на деревья и чердаки, чтобы выжить, – приукрасил я. – Эти руки свое дело знают.
Веледага вытянул перед собой левую ладонь. Ее крупно трясло.
– Еще пара годков, и ты поссать ровно не сможешь, – хмыкнул он.
Больше дыма. Горячий туман – лучший на болотах. Я тянул слова, выпуская призрачные струйки через нос.
– Тогда я сделаюсь скучным пьяницей, заведу пару детишек, чтоб подставляли мне ведро…
– Ха, – неубедительно посмеялся он. – Ха…
Мне стоило заметить, что Веледага уже полгода только пьет со мной. Но не вмазывается. Вы, верно, подумаете, что так близилась моя настоящая, всецело заслуженная плата – предательство? Чего уж еще ждать от разбойника с болот? Веледага не был из тех, кто печется о других без серьезной нужды. О, нет. Но я вам скажу, что предпочел бы предательство.
– Что ж, празднуй. Твое право. Твой праздник. – Монеты, извлеченные одним богам ведомо откуда, звякнули на столе. – То был твой последний, – сказал он и размял плечо.
Я тогда не очень-то и всек, о чем речь.
Следующим утром всех подняли в такую рань, что впору затеять драку. Припоминаете, что Веледага был крайне прозорлив до чужих талантов? Точно умелый псарь, он выучил нас, готовил к большему. И, конечно, не спрашивал, надо ли оно нам. А коли бы и спросил меня, Плюгу, или еще кого – ничего бы мы толкового не сообразили.
Утром приехал свежий добор из селян, всякой швали и головорезов, отбившихся от чужих когорт. Вместе с ними приехал и сутулый дохляк с целой телегой безделушек. Веледага представил его, широко поводя рукой:
– Не прошу любить, но и в обиду не дам, мгм… Перед вами – писарь из Небесного Горна…
– Мать его ети, – тихо сплюнул Кузул.
– Он научит тебя письму, – Веледага уставился прямо на меня.
Я обошел писаря кругом, тот ссутулился еще больше и с явным отторжением глядел на когорту.
– Какому такому письму?
Невысокий и сутулый, он поднял подбородок:
– Какому-какому. Чуть воснийского…
– И эританского, – настоял Веледага.
Писарь недобро осклабился:
– Какого из эританских? В топях не толкуют, как здесь, на востоке мешают воснийский, а дальше, к горам…
– Такого, на котором шлют письма в сраный Ургол. – Веледага вцепился в пояс, отчего кожа заскрипела. – Такого, которым пачкают письма наместнику и сраным отпрыскам Его Величества на наших землях!
У Веледаги все земли числились под пестрым флагом. Я нахмурился. Коли меня спросите, дело ясное: быть беде.
– Я, вроде как, писем не получаю и не пишу.
Веледага широко улыбнулся, подошел вплотную и обхватил меня за плечи, а потом, будто этого мало, от души потряс.
– Ты бывал в спальнях смотрителей, шатрах каждого сотника!
Кто-то в когорте поперхнулся, и я быстро поправил Веледагу:
– Захаживал на пару минут…
