– Это для Метелки. – Я заледенел. – Одного хватит точно, но лучше три. Помешаю с куропаткой, быстро проглотит.
И у меня останется лишь один друг. Без мокрого теплого носа.
– Я проберусь ночью, не надо, Корж…
Он разозлился.
– Эта сука тебя учует! Дурной ты! Без тебя все равно покормлю, а коли меня поймают – скажу, что вместе были!
Тогда я подумал, что сделал бы, если бы матушка моя захворала. Должно быть, ради нее я отравил бы Метелку. Вместе с Коржом. Мой желудок тосковал по похлебке, мать друга умирала, и не было никого, кто пришел бы нас выручать.
– Без меня трави, – мрачно сказал я.
– Глухой ты, говорю: сдам тебя, коли…
– Я сапоги у горшечника возьму.
Корж выпучил заплаканные глаза:
– Это еще зачем…
– Оставим следы, по которым найдут не нас. Я слыхал, что старик ему недодал плату.
Корж отвесил челюсть:
– А ключ?
И я похвастался, улыбаясь во весь рот:
– Будет к полуночи. Не трясись.
К вечеру, не прошло и двух дней, у горшечника вынесли мебель из дома. Тогда я впервые увидел, как здоровенный увалень плачет, точно мальчишка.
– Удалось, – шептал Корж мне на ухо, на мой взгляд, слишком громко. – Получилось!
А я думал о Метелке. Ее оттащили в сторону болота и так и бросили, не присыпав землей. Я не рассказал никому, что той ночью вырыл небольшую яму, отогнал птиц и весь продрог, пока пытался спихнуть Метелку к грубым корням.
Ничего хорошего не выходит из дружбы, знаете? Особенно из дружбы сторожа и вора.
Матушка Коржа продержалась еще три сезона. А потом я один ходил к соседям в ночь, чтобы отпеть ее душу заочно, подав прошение священнику Горна. И отдельно накопил грехов, чтобы предать ее тело огню с ивовой корой, спрятав от взгляда гневливых богов, по обычаю эританцев.
Миленькое дельце, коли меня спросите – забот о покойнике не меньше, чем пригляд за живым.
И снова настало лето. Гилл Агванг прибыл к нам в предпоследний раз и гостил дольше недели. На седьмой день я не сразу понял, что он держит в руках.
– Это… собака?
Глупейший вопрос. В мозолистой пятерне трясся от ужаса меховой комок с черными глазами и мокрым носом.
– Твоя собака, – хитро ухмыльнулся отец.
– Нет. Нет! – Я попятился и споткнулся об порожек. – Забери!
Вам стоило бы увидеть его лицо. Головорез, который привез дар своему отпрыску, а от него шарахаются, как от чумы.
– Так-так, – задумался Гилл. – Это еще почему?
Должно быть, матушка подала ему эту идею.
– Я не люблю собак.
Матушка взволнованно посмотрела на меня, появившись за отцовским плечом. Затем посмотрела на отца. Их взгляды встретились.
– Но, Рут…
– Не люблю! – почти выкрикнул я, отвернувшись.
Щенок тихо заскулил.
– Ладно, парень, воля твоя. Верну его к матери, – Гилл ухмыльнулся, показав дыры в зубах, и погладил его по холке.
Ни одному слову моего папаши верить не стоило. Скорее всего, бросил щенка на развилке, как поступал со всеми. Я не сожалел: уж вы-то знаете, что псу будет лучше с кем угодно, только не со стариной Рутом. Неподвижная морда Метелки, на треть утопленная в грязи, снится мне по сей день.
Матушка моя всегда была сердечным человеком. Задумчивым, если помните: все ждала, пока мой ублюдочный отец вернется. Но уж когда до нее доходило, ничем ее не разубедишь.
Той весной я уже ходил в гости куда мне вздумается – без приглашения, без раскаяния. Не оставлял следов. Выторговал у Сульпового зятя шерстяную накидку в обмен на серебряки, которые, в свой черед, обменял на три хороших молотка, которые позаимствовал в соседнем селе. В голове моей складывались, точно листья по осени, схемы и имена: что у кого крадено, что кому надобно и как все удачно свести. Я недурно знал эританский, свободно считал до трех десятков и свято верил, что обману кого угодно.
Юности свойственна всякая дурь.
Матушка принимала дары все с меньшей радостью. Прокололся я с той накидкой, как дурак.
– Ты обещал, Рут…
Я не сразу понял:
– Что?..
– Ворам отрубают правую руку, если прознают об их делах, – сухо сказала мама, торопливо складывая новый дар.
Я улыбнулся и дернул плечом:
– У Сульпа обе руки на месте.
Матушка не нашлась, что сказать, только стояла грустная. Вся в скорби. Будто бы сытно есть – это плохо. Будто бы хорошие люди вроде нее должны голодать! И мерзнуть, и жить в дырявой одежде.
– Как я видел, дядюшка Сульп забирает многое просто так, а сам ничего не дает…
– Ничего хорошего не выходит из зла! Мы должны вернуть его вещи, – матушка осела на табурет. – Сегодня же. Дай мне слово, что…
– Чтобы мне точно что-нибудь отрубили? – глянул я на нее исподлобья.
Она тихо заплакала, прикрыв лицо руками. И что-то говорила едва различимое про то, что я не для того учился и что должен быть иной путь.
Тогда я понял, что хорошим людям очень важно не видеть зла.
– Если я поеду на заработки в город, как отец Коржа, твое сердце будет спокойно?
Я не могу возделывать землю, колоть дрова, охотиться на зверей, собирать пищу ночью, красть, лгать и говорить правду. Но и позволить матушке умереть с голоду я тоже не мог.
Меньше всего я хотел оставлять ее одну. Да и отец Коржа так и не вернулся: его не застали даже на похоронах жены. Но, как видите, выбора у меня и не было.
